Потрескивает щепа брошенная в начавший тлеть камин, движение воздуха вырывает алый лепесток пламени из вороха углей и тот кидается на сухое дерево, цепляется за него жадно и разгорается. Склонившись к железной решетке камина, с лицом едва освещаемым слабым огоньком, молчаливый мужчина — сегодня он бледнее обычного — стучит указательным пальцем по стенке стального бокала украшенного виноградными гроздьями. Не лезет в горло хорошее вино и чуть не проливается на пол и мягкую звериную шкуру брошенную под ноги от слишком сильного удара отметившего ещё одну минуту. Крики давно иссякли, осталось только тяжелое и сиплое дыхание его подруги и возлюбленной, редкие протяжные стоны растекающиеся по камню и дереву дома, стекающиеся сюда, вниз, в комнату прямо под её спальней. Адора уже много часов в родах, давно пересекло черту полудня солнце и теперь медленно идёт на закатное закланье. Знавшую своё дело седую comadronas роженица выгнала с гневными криками, обвиняя ту, что она совсем не помогает и оставшись наедине с Октавио, дожидаясь в его объятиях приближения новой схватки, коротко и тихо обронила: «— Я это чувствую, с ребёнком что-то не так.»
— Не хочу чтобы рядом был кто-то посторонний, кто-то кроме тебя, — побледневшие, скользкие от пота пальцы мнут ткань тёмной рубашки на груди мужчины, — Ты справишься?
— Конечно, — смуглые пальцы в грубых мозолях с величайшей осторожностью, и всей нежности на которую способны, убирают от лица мокрые пряди волнистых волос, освобождая на блестящем от влаги лбу место для долгого поцелуя, — Думаю я видел достаточно крови и страданий, как-нибудь переживу.
Адора Торрадо смочила тряпку в прохладной воде оставленной в ведре прямо у её кровати, водрузила отяжелевшую тряпицу на лоб и глаза. Мокрое от пота и крови тело липнет к простыням. Простыни пропитались насквозь, налились тяжестью телесных жидкостей измученной первым разрешением бремени женщины. В комнату едва проникает свет и свежий воздух, воздух тяжелый от сырости и железа крови, окна прикрыты, зашторены плотно, как она того и пожелала. Пытаясь выровнять дыхание, не дрожать на каждом вдохе и выдохе, как предсмертный в горячке, облизав солёные губы, Адора пытается вспомнить имена богов, духов, которым ещё не возносила молитвы. Осталась только одна, почти забытый дух, древний, но ещё быть может живой и памятный, по глупым бабским историям и поверьям обитателей глубинки. Дух озёр и рек, покровительница матерей, имя которой было переписано, стёрто, а потом забыто, но уважение к которой, к воде жизнь дающей, передаётся от матери к дочери.
— Если ты и правда есть, ещё помнишь меня, помоги мне, умоляю, — слабеющим, сипнущим от отчаяния голосом, вкладывая в каждое слово и боль и жажду жизни, молит Адора, чувствуя, как закручивается под чревом и растёт боль, наливаются силой уставшие мышцы, предвосхищая, что ей пора взять себя в руки, набрать побольше воздуха в грудь и попробовать ещё раз. Толкнуться самой от скользкой простыни, приподнимаясь, толкнуть нутром тяжелого и неподвижного ребёнка, преодолевая пламенеющую и разрастающуюся между ног боль смоченную свежей кровью.
Тревога Адоры оказалась пророческой, но никто не уделил ей должного внимания, в первую очередь она сама. С ребёнком что-то не так. Ребёнком? На алеющих простынях, покрытых неровными пятнами, от розового до тёмно-багрового, пытаясь прижать к себе и принять привычное положение, согреться, лежит нечто, ещё связанное с ней дрожащей в такт пульсу и перекрученной нитью пуповины, по которой течёт их кровь — единая у матери и дочери.
Кожа на маленьком теле такая тонкая, что женщина видит отчётливо линии сосудов, пульсацию крови бегущей по ним, мягкие комки желтоватого жира, линии мышц покрытые фасцием отливающим синим перламутром и чёрным. Под закрытыми, даже без намёка на нижнее и верхнее, веками сплошное молочное полотно ока. Движутся хаотично блёклые недоразвитые глаза, пытается шириться провал невидящего зрачка. Судорожно дрожит высокая острая грудка, выпирает каждая косточка рёбер и прямо ними, вжимаясь в грудину, виднеется серый мешок пустого желудка. Раззевается беззубый чёрный рот и грудь опадает. Повисшую тишину наполняет собой высокий и надрывный нечеловеческий крик звучащий в два голоса, лишь подражание плачу младенца ощутившего вес собственных лёгких раскрывающихся всё шире, и плач терзаемого хищником живьём птенца зовущего на помощь. Дрожащие руки со скрюченными от сведённых мышц пальцами тянутся к тельцу, в ладони ложится незнакомый вес, холодные ладони заполняет тепло, губы женщины поджаты, дрожат, как перед истерикой. Адора не может поверить своим глазам, на которых наворачиваются крупные и горькие от соли слёзы, коже, которой чувствует каждый вдох и удар сердца, ушам, терзаемым омерзительным плачем. Чувствуя, что вот-вот захлебнётся в собственном дыхании и слезах, запрокинув голову, ловя ртом воздух так, что колышется налитая молоком грудь и живот который опадёт еще не скоро, как утопающий она ловит момент чтобы позвать на помощь.
Пальцы Октавио прижимают к ладоням отпульсировавшую пуповину, перерезают её ножом и толстая шерстяная нить обхватывает основание пуповину у живота ребёнка. Ему невозможно смотреть на возлюбленную, на то, что породил их союз, и он смотрит на свои перепачканные руки, на острие ножа, своё отражение в грязном лезвии, пока не замечает движение рядом. Дрожащую руку что тянется к нему, не в поисках утешения, поддержки, его силы, она тянется к ножу, взирая на него пустым бессмысленным взглядом остекленевших карих глаз.
— Нет, Адора, не бери грех на душу, — с усилием Октавио прячет лезвие складного ножа, убирает его за пояс, куда больших усилий ему стоит сохранять лицо и спокойствие в голосе, когда в душе всё выворачивается от непонимания, ужаса, отрицания и бессилия.
— Что нам делать? — сипит севшим надломившимся, как и её дух, голосом женщина, прикрывая тканью новорожденного пищащего уродца.
— Я… я не знаю, — не поднимаясь с колен, упираясь локтями в матрас, складывая ладони вместе, в кулак у лица, тихо отвечает мужчина, — Кто это, Адора?
— В смысле кто? Ты о чём сейчас вообще? — говорит быстрее и тише, словно их могут услышать, Адора, — Это порождение Скверны, Октавио!
Прикрыв глаза, трусливо и малодушно, отец смотрит на дочь через узкие щёлочки почти сомкнутых век, затаив дыхание, замерев, наблюдая за движением маленькой руки хватающей воздух в надежде натолкнуться на родительскую руку и крепко вцепиться в неё. Он был бы последним лжецом если сказал или подумал, что не было слабости, задушенного порыва протянуть руку, подать указательный палец. И что тогда? Позволил бы ей никогда не отпускать его? Горячо за глазами и тяжело, попросту нечем, дышать, собирается в уголках глаз влага и Октавио смахивает её, уверенный, что слабость его осталась незамеченной.
— Что это не человек я вижу. Я тебя сейчас о другом спрашиваю, — повышает голос Октавио поднимая взгляд на возлюбленную, жёсткий, отстранённый, каким он никогда не смотрел на неё.
— Нет… Нет! Это не ребёнок, это не мой ребёнок! — сквозь дрожь и слёзы пробивается нервный смешок, первый, за ним второй, — Ты верно издеваешься надо мной?
— Тише, ты её пугаешь, — ему приходится взять ситуацию в свои руки, подхватить ребёнка, не касаясь кожи, через ткань, подняться, поднести ближе к дрожащей Адоре размазывающей липкие дорожки слёз по щекам, — Покорми её, чтобы не кричала.
— Её? Её?! — Адора делает быстрый прерывистый вдох, оборвавшейся в самом начале, так что воздух встал где-то у самых лёгких и вышел обратно с всхлипом, — Это мерзость, Октавио. Чудовище!
Ему приходится помочь ей, через силу, приложить ребёнка к ноющей под собственной тяжестью груди, чувствительному и болезненному соску, прижаться грудью к мокрой спине Адоры, гладить её по плечу, пока она дрожит и ходят вверх-вниз мышцы горла в позывах отвращения и физического отторжения, рвоты, пустой и порожней, оседающей на корне языка кислотой и горечью сока пустого желудка. Пока обхватив губам темный сосок его дочь, мерзость, что может быть первый и последний раз в жизни чувствует тепло тела, его и её запах, познаёт покой и сонливость от полного желудка.
— Октавио, забери это, я больше не могу, — скулит Адора, когда тело её кренится вниз, накрывает собой мерзость, нависает над ней, говоря намного больше чем могут выразить слова, — Октавио, мне больно, пожалуйста, Октавио!
Руки мужчины скользят под её тело, перенимают ношу из её руки в свои, поправляют ткань, собирая раскиданные бессильно маленькие руки и ножки, поджимая их к телу, пеленая неумело, но уж как получается. Уже готовый уйти, оставить женщину одну, не уверенный, что она не сделает ничего и уж тем более, не сделает ничего с собой — никогда он не видел её столь эмоциональной, живой — вопрошает:
— Что-нибудь ещё?
Если сеньора Торрадо умрёт в родах или сгорит в родильное горячке, у простой девушки служанки может быть шанс на хорошую жизнь, надо только оказаться рядом, вовремя, да утешить безутешного мужчину. Своего шанса сеньорита упускать не намерена.
— Да. Отпусти служанку, не хочу чтобы кто-то узнал, тем более она, — выдыхает Адора и падает бессильно на кровать, затылком ровно между двух подушек, — И ещё кое что, Октавио, я очень хочу пить и есть. Принеси что-нибудь.
Октавио спустился вниз как вор, огляделся, прислушался, и ни одна ступенька не скрипнула под его ногой, уже внизу он распознал тихий стук деревянного каблука и в спешке спрятал ребёнка в корзине, накрыл небрежно грязной тканью собранной к стирке. Молодая служанка смотрит на сеньора Октавио как всегда, с уважением и обожанием, словно не замечая тяжкого удушливого запаха пота обволакивающего его, бледности на смуглом лице и животного страха в глазах
— Вы можете быть свободны, — кашлянув, чуть строже обычного, передаёт распоряжение Адоры Октавио.
— У сеньоры всё хорошо? — робко, кокетливо клоня голову на бок уточняет из вежливости служанка.
— Да, за неё можете не беспокоиться, я останусь с ней, даже если она будет пытаться прогнать меня, — отшучивается Октавио.
— А она будет, — шутливо замечает служанка, — Могу я забрать с собой бельё на стирку?
— Нет, сеньорита, в этом нет никакой необходимости.
— Тогда до скорой встречи, сеньор Веласкес.
Разговор проще некуда, а с него семь потов сошло, ткань и кожа одежд прилипли к его собственной коже ставшей до боли чувствительной, хвостик волнистых волос прилип к взмокшему затылку и шее. Вернувшись к корзине, тихой и безмолвной, без единого движения, он осторожно убрал край ткани. Живая. Облегчение смешивается с болью, сливается с ней в нечто целостное, неделимое, что не выкорчевать из души, не очистить в огне, не утопить в вине. Чувство глубокой утраты. Убирая ткань, вновь беря её на руки, Октавио Веласкес не может дать ответа на немой вопрос. Рад он или разгромлен окончательно. Рад тому, что она жива, дышит и морщится сонно маленькая мерзость, или горе его лишь сильнее от осознания того, что чудовищное порождение Скверны и его семени не задохнулась под тяжестью бездумно брошенной сверху ткани.