[indent] Горячка, начавшаяся еще во время возвращения с турнира не отпускала долгое время, в какой-то момент он почти уверовал, что видения и кошмары, являвшиеся ему в забытии - истина, порожденная не больным мозгом, но явлением и волею богов. Это было до смешного простое и тривиальное решение для человека, всю свою жизнь относившегося к религии крайне скептично. В его мире в небо вернулись драконы, старыми письменами исписаны архивные документы, пылящиеся на столе после экспедиции, причудливыми узорами увенчаны подушки в собственной кровати и где-то из теней смотрит множество глаз, наблюдающих за каждым принятым решением иль совершенной ошибкой. То не было сказкой, которую зачитывают детям перед сном. Игры в политику не заканчивались ничем хорошим - либо чужими слезами, либо сомнительным нейтралитетом, который кто-то счёл ироничным назвать миром. Вся мнимая доброжелательность строилась на обещаниях, золоте да клятвах, которые не чурались нарушать, а мелкие пакости прятались за роскошным бархатом да шелком, привезенным из Вольных городов иль Дорна.  По улицам сновали бежавшие рабы, через одного купца сбывали жизнь, через другого закупали - человеческий ресурс разбазаривался направо и налево и с этим хаосом, который цивилизованно называли торговлей к нему в руки поступали отчёты, от которых у менее сдержанной личности холодилась бы кровь. Жестокость справленная лозунгом справедливости и народ, балансирующий где-то между тотальной бедностью иль излишней роскошью - среднюю прослойку было найти крайне сложно. Люди были под стать  богам, которым денно и нощно поклонялись, чтобы замолить свои же пороки. И пока аристократия грешила открыто, мейстеры молчали, будто притаившаяся в тени змея, ожидающая часа, чтобы стянуть и сжать своими кольцами. Слишком много дел требовало безотлагательного внимания, слишком мало времени было дано организму на то, чтобы немного восстановиться после перенесенного практически на ногах яда.

[indent] Они не трубили об этом на каждом шагу, спрятали произошедшее в стенах и даже болезненного стона не слетело с губ, когда грудь и живот словно вспарывали изнутри. Он терпел также, как в юности сносил нежеланное внимание - молча и с почти примерным смирением. Почти, ведь даже теперь, когда ослабленное тело вновь свалило его лихорадкой да болью, ломотой в костях, поверх расшитых валирийскими узорами одеял и притащенной Эйгоном медвежьей шкурой, покоились документы, подписанные дрожащей рукой.

[indent] Он не писал ей об этом.

[indent] Не от того, что считал неведение милосердным и не от желания проявить явное невнимание, которое можно расценить крайне однозначно, но из слепого, иррационального порыва не обрезать едва обретённые крылья. Знал, видел в чужих глазах неподдельное тепло, не слишком далеко запрятанное, считывал его в мимолетных касаниях, которые они изредка позволяли себе, оставаясь наедине. Мелайра умела взирать на окружающих, словно хорошо отточенный клинок, вынутый из расписных ножен и тем ярче оставалось его намерение не вмешивать её в череду интриг, и дворцовых реверансов, меж которыми лавировал регулярно сам. Свобода, доставшаяся ей трудом и ожиданием, статус, который не оспоришь, драгоценные камни, сверкающие на её шее и блеск золота, мелькающий между ловкими пальцами. В мире, где у руля зачастую стояли мужчины, редко встретишь женщину с крепкой деловой хваткой. Еще реже попадалась честность, зачастую скрытая за нежным трепетом ресниц и кокетливыми взглядами, бросаемыми исподтишка. Там, где столичным красавицам не хватало прямоты, Мелайра брала измором.

[indent] Их игры в кошки-мышки были милы и даже смешны. Он от души забавлялся её краткими проказами, острым языком, невольно сравнивая с самыми прекраснейшими цветами Хайгардена, которые только далось лицезреть. Сравнивал и понимал, что пустынной розе не место за высокими стенами сада. Она задушит других, обовьется плющом и высосет жизнь из тех, кто слабее. Мелайра не терпела безвольных. Она выросла не столь заботой чужих рук, сколь собственным желанием вырваться из социума, обязующего играть строго отведенную роль. Аластор поневоле восхищался. Смотрел издали, склонял голову, когда то казалось уместным, чтил и любовался невидимыми крыльями за чужой спиной.

[indent] В природе яркий цвет зачастую описывал степень ядовитости той или иной твари.
[indent] Аластор так и не смог приписать леди Мартелл к чему-то конкретному.

[indent] Не оставалось для неё места и на шахматной доске, партия на которой никогда не доигрывалась до конца. То ли Эйгон не желал переходить черту, убирая лишние фигуры, выкидывая чужие жизни за борт, то ли сам Рейн оказался слишком мягкотелым, чтобы в нужный момент надавить на принца. Они сами зачастую преграждали себе путь к победе, пытаясь усидеть на двух стульях. Слепая мечтательность, пронесенная ими из детства, порой выбивала почву из под ног. Но если Таргариен мог надеяться на драконьи крылья, Аластору оставалось лишь наблюдать за тем, как трещины мнимого мира ширятся и земля осыпается вниз, угрожая утащить следом за собой.

[indent] Не отведя конкретную роль и не подпуская слишком близко, оставляя за собой право закрыть дверь в любой момент, порой замечал чужой интерес к её фигуре и тогда на языке появлялась хорошо знакомая горечь. Была ли она той же, что испытывал он, наблюдая, как за дверью лорда Тиррелов скрываются всё новые силуэты? Была ли она той же, когда исподтишка окидывал взглядом моменты скупой отцовской похвалы для сыновей, будто крал эти драгоценные секунды для эгоистичного себя?

[indent] Он не корил себя за жадность, ведь чувство это свойственно любому живому человеку.

[indent] Но крепко сжимать челюсти, пряча острые клыки, а следом и отрастающие когти это не мешало. Эгоизм должен быть соразмерен возможностям и власти, заключенной в твоих руках.

[indent] Лорд Аластор Рейн, будучи сыном бунтовщика, не мог дать Мелайре Мартелл ничего, кроме очередного клейма и строго отведенной социальной роли.

[indent] Слуге не должно мечтать о господине.
[indent] Личному не должно мешать работе.

[indent] Когда-то эта отговорка останавливала его от опрометчивых действий и упрямых взглядов, от высоко вздернутого подбородка и юношеской гордости, жестоко усмиренной. Его кровь была его собственными оковами, а имя рода обещало не многовековую славу и перспективы, но утерянные возможности и, в худшем случае, изгнание на Стену за обман короля.

[indent] А потому он не ждал от неё ни близости, ни чувств, за которые можно было бы зацепиться, подобно рыбе, попавшейся на крючок.

— Порой я удивляюсь, сколь легко вы сочетаете в себе качества дельца и палача, моя леди. Начинать вечер сразу с допроса могло прийти в голову только вам, — улыбка выходит слабой, даже болезненной, он щурится, пытаясь разглядеть воспаленными от бессонницы и болезни глазами силуэт в сумраке. Знойная, яркая, укрытая шелками и золотом фигура со жгучими, будто пески пустыни глазами. Жар, который не сходил все эти дни, сковывая каждое движение, поневоле усиливался, иначе как объяснить в миг появившийся на щеках румянец?

— Всего лишь старая болезнь, леди Мартелл. Мне жаль, что я проявил неучтивость по отношению к вам, как видите, ходить для меня сейчас немного затруднительно. Я счёл, что моё бессознательное тело на ваших плечах было бы вопиющим фиаско, которого я, как ответственный кастелян, не мог допустить, — он не позволил себе перейти черту до тех пор, пока за приведшим женщину слугой не закрылась дверь, отделяя их от внешнего мира. В свете мужчину и женщину, оставшихся наедине, осудили бы, сочтя подобное поведение возмутительным, но здесь, в месте, где власть сосредотачивалась в руках человека, знающего каждый камешек, некому было доложить о вопиющем нахальстве, которым они оба искренне наслаждались.

— Ты смотришь на меня, подобно ястребу, моя дорогая. Если так желаешь добить, ножницы в нижнем ящике стола. Боюсь, иного острого предмета ты тут не найдешь, — смех выходит слабым, приглушенным, прерывистым, сбавленным надсадным кашлем, как у человека с выжженными холодом легкими.

— Тебе не стоило приходить, еще даже неизвестно, не прицепилась ли ко мне иная зараза, помимо той, что я уже носил в себе. Хотя, с тобой едва ли какая-то из них сравнится, — о чужом своеволии он отзывается немного резче, чем следовало, но это лучше, чем жалобы на жизнь и собственное подорванное здоровье. Окидывая фигуру ленивым, почти скучающим взглядом, наконец позволяет себе смягчиться, словно смиряясь с её присутствием, признавая чужую власть также, как право перешагнуть порог этих покоев без явного приглашения.

— Ты прекрасно выглядишь.

[indent] Возможно, эти слова стоило сказать чуть раньше.