Снег здесь лежал иначе. К этому не так просто привыкнуть, если всю жизнь провёл на юге. Ушло много месяцев на то, чтобы научиться ходить правильно. Первое время он проваливался по колено, хватал наста голенищем и проклинал всё на свете. Стену, короля; короля, пожалуй, особенно, потому что нет мишени для гнева лучше, чем та, что недосягаема. Теперь же он шёл первым, и след его ровный, скупой; нога с пятки плавно перекатывалась на носок, точно он не человек вовсе, а какой-нибудь зверь, что живёт за Стеной и не знает иной земли.
Справа, в двадцати шагах, темнела полоса леса. Ели стояли чёрные на сером, и ветви их провисали под тяжестью снежных шапок; время от времени где-то в глубине срывался пласт, и тогда вся чаща отвечала тяжёлым, влажным вздохом.
Роберт поправил перевязь меча и сощурился, вглядываясь вперед. Когда они приблизились, и стало ясно, что именно чернело на снегу, он вскинул кулак, затянутый в перчатку, - и отряд замер, не смея ослушаться команды.
Мертвые лежали вкруг кострища, будто умерли во сне, - вот только угли давно простыли, а щёки мертвецов не тронул морозный румянец. Снег почти не припорошил лица, - значит, смерть случилась недавно, - и оттого бледность их казалась ненастоящей.
- Стой, - сказал он. - Не подходить.
Меч покинул ножны почти бесшумно. Роберт качнулся в шаге навстречу мертвым побратимам.
У трупов что-то не так было с руками. Пальцы скрючены и черны, как бывает при лют-морозе, вот только обморожение жрёт плоть с самых кончиков, а тут чернота уходила дальше под рукав. Роберт преклонил колено перед одним из тел. Гарт-Конюх. Он помнил, как тот смеялся и поправлял шапку, когда их дороги расходились у Чаячьего пика. Теперь же рот его был приоткрыт, и в глубине темнела смоляная, запёкшаяся масса.
- Мейстер говорит... - начал кто-то за спиной и осекся.
Палец Гарта дёрнулся.
Едва уловимое, судорожное движение. Роберт уловил его краем глаза. Будь он лет на двадцать моложе, успел бы замахнуться и вонзить в мертвеца меч. Но он уже не так проворен, как прежде, - и годы Дозора не прошли бесследно для тела, в котором редко встретишь несломанную кость; преимущество было утрачено.
Мертвец распахнул глаза. Склера его была затянута сонным молоком, но в самой глубине шевелился голод, - там, где раньше искры смеха слетали ко зрачку. Гарт-Конюх был хорошим человеком, - успел подумать Роберт, вскакивая на ноги. Гарт-Конюх бы никогда не бросился на побратима. И радужки его не горели холодными синими огнями.
А ещё - он бы, может, перекатился и поднялся с опорой на руки, но не выстрелил телом вверх, как распрямившаяся пружина.
- Упырь!
Кто-то из мальчишек сорвался в визг. Роберт рубанул наотмашь. Клинок вошёл в ключицу с влажным хрустом, ломая кость, но тварь даже не пошатнулась. Чёрная кровь, студенистая и густая, выплёснулась на снег и зашипела, прожигая наст до самой земли. Второй мертвяк уже стоял на ногах; третий выворачивал суставы, разворачивая голову под ломаным углом.
Роберт видел, что рубленые раны не кровоточат даже, а просто чернеют, будто мёртвая плоть затягивается сама на глазах. Меч перерубил упырю кисть, и культя упала в снег, - а после к его ужасу заскребла почерневшими пальцами по насту.
- Назад, - рыкнул Роберт, заслоняя кого-то из своих. - Назад, мать вашу!
Кто-то опрокинул фонарь. Масло выплеснулось на мертвеца, и пламя занялось с влажным шипением, облизывая почерневшую плоть. Упырь раскрыл пасть; из глотки вырвался долгий, свистящий выдох; тварь корчилась и сучила конечностями, пока огонь пожирал её, обращая в оплывающий огарок.
- Отступаем к стене, - проорал Роберт. - Шевелитесь!
Они сорвались. Мороз драл лёгкие, и дыхание вылетало клубами; снег под сапогами проседал с натужным скрипом. Роберт бежал последним, прикрывая отход.
Кони ждали их у кромки леса. Жеребец Роберта, матёрый северный тяжеловоз, храпел и бил копытом, разбрасывая промёрзлый дёрн.
- В сёдла! - рявкнул Баратеон, на бегу срывая повод.
Он взлетел в седло одним движением. Мальчишки карабкались следом, путаясь в стременах, и один едва не ушёл под брюхо кобыле, когда та шарахнулась в сторону. Роберт поймал его за шкирку, рывком закинул в седло.
- Пошёл!
Он ударил каблуками, и жеребец взял с места в галоп. Снег летел из-под копыт; ветер завыл в ушах, и холод мгновенно пробрался под плащ. Ветки хлестали по лицу. Снежные шапки срывались с елей и осыпались ледяной крошкой за шиворот.
Впереди замаячила Стена. Она росла с каждым ударом копыт, пока не заполнила собой полнеба, и ледяные прожилки на ней вспыхивали в закатном свете. За восемнадцать лет она перестала впечатлять и стала не хуже и не лучше любой другой крепостной стены, - не хуже и не лучше той, с которой они со Станнисом видели крушение кораблей в Штормовом пределе.
- Ворота! - проорал кто-то из парней. - Ворота открывают!
Чёрная щель тоннеля расширялась. Рожок наверху заходился в долгом, надрывном плаче. Кони влетели в тоннель, и гул копыт заметался между ледяных стен. Роберт осадил жеребца у внутренних ворот и сполз с седла; ноги подогнулись, он ухватился за стремя. Сопляки спешивались, кто-то хватал ртом воздух, кого-то рвало прямо на лёд.
- Первый разведчик! - донеслось сверху, и в проёме возник силуэт с факелом. - Что там?..
Роберт не ответил. Пальцы, сжимающие повод, онемели, - голову драло от боли, и, откровенно говоря, сама мысль о том, что где-то по Зачарованному лесу бродят мертвяки с лицами его побратимов внушала ему дикое, почти звериное отвращение.
Когда дрожь забилась иглами ему под загривок, сконцентрировавшись в одной точке, он сунул повод подбежавшему конюху.
- Меч не трогай, - сказал он, выпрастывая онемевшие пальцы из рукояти. Клинок так и остался висеть у седла, лезвие было всё сплошь в чёрной корке, и от него ощутимо тянуло мертвечиной. - Сними потом. Рукой не хватайся.
И тогда он заметил дракона.
Тот возвышался у внешних ворот чёрно-багряной горой, и снег под брюхом просел, обратился в слякоть. Чешуя ещё дымилась - видно, сел совсем недавно, - и воздух дрожал от злого жара. Дракон скосил на него жёлтый глаз. Зрачок сузился; зверь издал низкое, гортанное ворчание, и жар от шкуры омыл Роберта, как дыхание кузнечного горна.
Проклятая тварь. Он раздраженно выдохнул, - зверюга, видно, тоже чувствовала, как он не рад ее видеть. Таргариены постоянно носились со своими ящерицами-переростками, и, может, в том и был толк, - подобной разрушительной мощи не разыскать во всех семи королевствах. Но сама идея того, что на таких зверей можно прицепить седло и использовать их как ездовых собак... Ха. Может и хорошо, что седлать их могут только Таргариены. Страшно подумать, что бы началось, вбей люди себе в голосу, что такую тварь покорить может каждый.
- Король желает вас видеть, Первый разведчик.
Он узнал голос, не оборачиваясь. Кто-то из алых плащей. Роберт стянул перчатку с правой руки - пальцы не гнулись, пришлось помогать зубами, - и швырнул её конюху.
- Подождёт, - сказал он.
И пошёл через двор. В обход, к старой оружейной, где за бочками с прогорклым жиром у него была припрятана фляга. На ходу стащил и вторую перчатку, вытер лицо рукавом. Он не то чтобы нарочно заставлял короля ждать. Просто всему есть порядок, и после того, как ты час скакал по сраному лесу, а потом увидел во дворе дракона, положено выпить, а уже потом церемониться.
Фляга нашлась за бочкой. Роберт выдернул пробку зубами и сделал глоток, - терпкое, давно выдохшееся дорнийское потекло широкой струйкой в пустой желудок. Он постоял так, привалившись спиной к ледяной кладке, чувствуя, как за грудиной расползается тепло. Руки ещё дрожали. Выдохнув, Баратеон заткнул флягу и сунул за пазуху прежде, чем направиться к Королевской башне.
<...>
Роберт толкнул дверь плечом и вошёл.
Внутри пахло старым деревом, дымом и сухими травами. Королевская башня была самой тёплой во всём Чёрном замке, но сейчас это тепло казалось липким, чужим; всё, к чему прикасался Рейгар, становилось чужим и незнакомым. Роберт старался не думать о Лианне все те годы, что провел в Дозоре, но время от времени что-то цепляло, и...
Каждую грёбанную ночь он проживал Трезубец. Снова и снова. За восемнадцать лет он так и не смог ответить для себя на вопрос: что его подвело в тот день? Лишний кубок вина перед битвой или Рейгара правда вело сраное провидение?
Прежде он бы решил: это всё сказки. Впрочем, мёртвые тоже должны лежать упокоенными в могилах. Стена несколько убавляет скепсис.
Роберт остановился посреди комнаты. Снял перевязь - пустые ножны хлопнули по бедру - и бросил её на лавку. Потом стащил плащ, тяжёлый от снега и чужой крови, и остался в кольчуге. Кровь запеклась на кольцах.
- Ты хотел меня видеть, - сказал он.
Прежде ввернул бы издевательское "мой король" или, может, придумал бы, как излить яд иначе. Но сил на это не осталось. Взгляд скользнул по чужому лицу без особого интереса. Он лишь мельком подумал, - надо же, годы идут, а проклятое драконово семя практически не меняется. Лишь взгляд становится старше.
Должно быть тяжело это - сидеть на железном троне и слушать тупые жалобы изо дня в день. Не то что рубать мертвецов, которым, сука, плевать, что с ними не делай.
Он снова вспомнил про отрубленную культю, которая ползла по земле даже после того как ее отделили от остального тела. Вспомнил и поморщился, а после безотчетно потянулся к фляжке.
- Что? - фыркнул Баратеон. - Неужели соскучился?
Мама ты будешь мной гордиться!!
И мы, возможно, коллективно попьём у вас кровушки и подарим пару седых волос 
И ещё я чучуть графист, могу нарядить вас в красивое
