Снег здесь лежал иначе. К этому не так просто привыкнуть, если всю жизнь провёл на юге. Ушло много месяцев на то, чтобы научиться ходить правильно. Первое время он проваливался по колено, хватал наста голенищем и проклинал всё на свете. Стену, короля; короля, пожалуй, особенно, потому что нет мишени для гнева лучше, чем та, что недосягаема. Теперь же он шёл первым, и след его ровный, скупой; нога с пятки плавно перекатывалась на носок, точно он не человек вовсе, а какой-нибудь зверь, что живёт за Стеной и не знает иной земли.

Справа, в двадцати шагах, темнела полоса леса. Ели стояли чёрные на сером, и ветви их провисали под тяжестью снежных шапок; время от времени где-то в глубине срывался пласт, и тогда вся чаща отвечала тяжёлым, влажным вздохом.

Роберт поправил перевязь меча и сощурился, вглядываясь вперед. Когда они приблизились, и стало ясно, что именно чернело на снегу, он вскинул кулак, затянутый в перчатку, - и отряд замер, не смея ослушаться команды.

Мертвые лежали вкруг кострища, будто умерли во сне, - вот только угли давно простыли, а щёки мертвецов не тронул морозный румянец. Снег почти не припорошил лица, - значит, смерть случилась недавно, - и оттого бледность их казалась ненастоящей.

- Стой, - сказал он. - Не подходить.

Меч покинул ножны почти бесшумно. Роберт качнулся в шаге навстречу мертвым побратимам.

У трупов что-то не так было с руками. Пальцы скрючены и черны, как бывает при лют-морозе, вот только обморожение жрёт плоть с самых кончиков, а тут чернота уходила дальше под рукав. Роберт преклонил колено перед одним из тел. Гарт-Конюх. Он помнил, как тот смеялся и поправлял шапку, когда их дороги расходились у Чаячьего пика. Теперь же рот его был приоткрыт, и в глубине темнела смоляная, запёкшаяся масса.

- Мейстер говорит... - начал кто-то за спиной и осекся.

Палец Гарта дёрнулся.

Едва уловимое, судорожное движение. Роберт уловил его краем глаза. Будь он лет на двадцать моложе, успел бы замахнуться и вонзить в мертвеца меч. Но он уже не так проворен, как прежде, - и годы Дозора не прошли бесследно для тела, в котором редко встретишь несломанную кость; преимущество было утрачено.

Мертвец распахнул глаза. Склера его была затянута сонным молоком, но в самой глубине шевелился голод, - там, где раньше искры смеха слетали ко зрачку. Гарт-Конюх был хорошим человеком, - успел подумать Роберт, вскакивая на ноги. Гарт-Конюх бы никогда не бросился на побратима. И радужки его не горели холодными синими огнями.

А ещё - он бы, может, перекатился и поднялся с опорой на руки, но не выстрелил телом вверх, как распрямившаяся пружина.

- Упырь!

Кто-то из мальчишек сорвался в визг. Роберт рубанул наотмашь. Клинок вошёл в ключицу с влажным хрустом, ломая кость, но тварь даже не пошатнулась. Чёрная кровь, студенистая и густая, выплёснулась на снег и зашипела, прожигая наст до самой земли. Второй мертвяк уже стоял на ногах; третий выворачивал суставы, разворачивая голову под ломаным углом.

Роберт видел, что рубленые раны не кровоточат даже, а просто чернеют, будто мёртвая плоть затягивается сама на глазах. Меч перерубил упырю кисть, и культя упала в снег, - а после к его ужасу заскребла почерневшими пальцами по насту.

- Назад, - рыкнул Роберт, заслоняя кого-то из своих. - Назад, мать вашу!

Кто-то опрокинул фонарь. Масло выплеснулось на мертвеца, и пламя занялось с влажным шипением, облизывая почерневшую плоть. Упырь раскрыл пасть; из глотки вырвался долгий, свистящий выдох; тварь корчилась и сучила конечностями, пока огонь пожирал её, обращая в оплывающий огарок.

- Отступаем к стене, - проорал Роберт. - Шевелитесь!

Они сорвались. Мороз драл лёгкие, и дыхание вылетало клубами; снег под сапогами проседал с натужным скрипом. Роберт бежал последним, прикрывая отход.

Кони ждали их у кромки леса. Жеребец Роберта, матёрый северный тяжеловоз, храпел и бил копытом, разбрасывая промёрзлый дёрн.

- В сёдла! - рявкнул Баратеон, на бегу срывая повод.

Он взлетел в седло одним движением. Мальчишки карабкались следом, путаясь в стременах, и один едва не ушёл под брюхо кобыле, когда та шарахнулась в сторону. Роберт поймал его за шкирку, рывком закинул в седло.

- Пошёл!

Он ударил каблуками, и жеребец взял с места в галоп. Снег летел из-под копыт; ветер завыл в ушах, и холод мгновенно пробрался под плащ. Ветки хлестали по лицу. Снежные шапки срывались с елей и осыпались ледяной крошкой за шиворот.

Впереди замаячила Стена. Она росла с каждым ударом копыт, пока не заполнила собой полнеба, и ледяные прожилки на ней вспыхивали в закатном свете. За восемнадцать лет она перестала впечатлять и стала не хуже и не лучше любой другой крепостной стены, - не хуже и не лучше той, с которой они со Станнисом видели крушение кораблей в Штормовом пределе.

- Ворота! - проорал кто-то из парней. - Ворота открывают!

Чёрная щель тоннеля расширялась. Рожок наверху заходился в долгом, надрывном плаче. Кони влетели в тоннель, и гул копыт заметался между ледяных стен. Роберт осадил жеребца у внутренних ворот и сполз с седла; ноги подогнулись, он ухватился за стремя. Сопляки спешивались, кто-то хватал ртом воздух, кого-то рвало прямо на лёд.

- Первый разведчик! - донеслось сверху, и в проёме возник силуэт с факелом. - Что там?..

Роберт не ответил. Пальцы, сжимающие повод, онемели, - голову драло от боли, и, откровенно говоря, сама мысль о том, что где-то по Зачарованному лесу бродят мертвяки с лицами его побратимов внушала ему дикое, почти звериное отвращение.

Когда дрожь забилась иглами ему под загривок, сконцентрировавшись в одной точке, он сунул повод подбежавшему конюху.

- Меч не трогай, - сказал он, выпрастывая онемевшие пальцы из рукояти. Клинок так и остался висеть у седла, лезвие было всё сплошь в чёрной корке, и от него ощутимо тянуло мертвечиной. - Сними потом. Рукой не хватайся.

И тогда он заметил дракона.

Тот возвышался у внешних ворот чёрно-багряной горой, и снег под брюхом просел, обратился в слякоть. Чешуя ещё дымилась - видно, сел совсем недавно, - и воздух дрожал от злого жара. Дракон скосил на него жёлтый глаз. Зрачок сузился; зверь издал низкое, гортанное ворчание, и жар от шкуры омыл Роберта, как дыхание кузнечного горна.

Проклятая тварь. Он раздраженно выдохнул, - зверюга, видно, тоже чувствовала, как он не рад ее видеть. Таргариены постоянно носились со своими ящерицами-переростками, и, может, в том и был толк, - подобной разрушительной мощи не разыскать во всех семи королевствах. Но сама идея того, что на таких зверей можно прицепить седло и использовать их как ездовых собак... Ха. Может и хорошо, что седлать их могут только Таргариены. Страшно подумать, что бы началось, вбей люди себе в голосу, что такую тварь покорить может каждый.

- Король желает вас видеть, Первый разведчик.

Он узнал голос, не оборачиваясь. Кто-то из алых плащей. Роберт стянул перчатку с правой руки - пальцы не гнулись, пришлось помогать зубами, - и швырнул её конюху.

- Подождёт, - сказал он.

И пошёл через двор. В обход, к старой оружейной, где за бочками с прогорклым жиром у него была припрятана фляга. На ходу стащил и вторую перчатку, вытер лицо рукавом. Он не то чтобы нарочно заставлял короля ждать. Просто всему есть порядок, и после того, как ты час скакал по сраному лесу, а потом увидел во дворе дракона, положено выпить, а уже потом церемониться.

Фляга нашлась за бочкой. Роберт выдернул пробку зубами и сделал глоток, - терпкое, давно выдохшееся дорнийское потекло широкой струйкой в пустой желудок. Он постоял так, привалившись спиной к ледяной кладке, чувствуя, как за грудиной расползается тепло. Руки ещё дрожали. Выдохнув, Баратеон заткнул флягу и сунул за пазуху прежде, чем направиться к Королевской башне.

<...>

Роберт толкнул дверь плечом и вошёл.

Внутри пахло старым деревом, дымом и сухими травами. Королевская башня была самой тёплой во всём Чёрном замке, но сейчас это тепло казалось липким, чужим; всё, к чему прикасался Рейгар, становилось чужим и незнакомым. Роберт старался не думать о Лианне все те годы, что провел в Дозоре, но время от времени что-то цепляло, и...

Каждую грёбанную ночь он проживал Трезубец. Снова и снова. За восемнадцать лет он так и не смог ответить для себя на вопрос: что его подвело в тот день? Лишний кубок вина перед битвой или Рейгара правда вело сраное провидение?

Прежде он бы решил: это всё сказки. Впрочем, мёртвые тоже должны лежать упокоенными в могилах. Стена несколько убавляет скепсис.

Роберт остановился посреди комнаты. Снял перевязь - пустые ножны хлопнули по бедру - и бросил её на лавку. Потом стащил плащ, тяжёлый от снега и чужой крови, и остался в кольчуге. Кровь запеклась на кольцах.

- Ты хотел меня видеть, - сказал он.

Прежде ввернул бы издевательское "мой король" или, может, придумал бы, как излить яд иначе. Но сил на это не осталось. Взгляд скользнул по чужому лицу без особого интереса. Он лишь мельком подумал, - надо же, годы идут, а проклятое драконово семя практически не меняется. Лишь взгляд становится старше.

Должно быть тяжело это - сидеть на железном троне и слушать тупые жалобы изо дня в день. Не то что рубать мертвецов, которым, сука, плевать, что с ними не делай.

Он снова вспомнил про отрубленную культю, которая ползла по земле даже после того как ее отделили от остального тела. Вспомнил и поморщился, а после безотчетно потянулся к фляжке.

- Что? - фыркнул Баратеон. - Неужели соскучился?

[indent] Если бы солнце могло плеваться огнём, как это делают драконы, то Дорнийское солнце определённо сожгло бы всех  первыми. Будучи чуть поменьше Мириэль думала, что волосы Ливена Мартелла похоже на золотистые потому, что он много времени проводит под этим палящим солнцем и она, по своей детской глупости, однажды села играть под пылающими солнечными лучами, не озаботившись спрятаться за ветки апельсинового дерева и сидела там, пока не сдалась,  поняв, что её волосы светлее не становятся. Тогда Ливен был для неё не более, чем интересной загадкой — в детстве он предпочитал избегать надоедливую и крикливую Мириэль. Ей доводилось только смотреть на него со стороны, когда она наконец осознала, что её общество ему неинтересно и он предпочитает быть один. Это было немного обидно: какое-то время, когда Мириэль впервые его встретила, её главной целью стало сдружиться с троюродным братом. Она садилась играть с ним первая, бежала к нему, когда заставала одного за игрушками или музыкальным инструментом, отчаянно искала повод заговорить с ним, придумывая себе разные причины, приглашала танцевать вместе. И он почти всегда был тих, не болтал просто так, отстранялся каждый раз, когда Мириэль предпринимала очередную попытку дотронуться его. Это заставило девочку в какой-то момент сдаться. Она оставила все усилия дружбы с ним, полагая, что тот считает её отвратительной. Наверняка всё дело было в её волосах — даже Дорнийское солнце не смогло заставить эти рыжие кудри выцвести.

[indent] Мириэль стояла под тенью крыши, обвивая обеими руками колонну в два раза больше неё.  Её щека припала к прохладному камню. Она тихо наблюдала, как септа Сцерра неподалёку о чём-то активно беседовала с Серенной. Мириэль смотрела за ними какое-то время, вовсе не подслушивая, потому что чтобы услышать то, о чём они болтают нужно было осмелиться выйти на жаркое солнце, а она чувствовала жар везде, кроме  своей левой щеки, прижатой к колонне.

[indent] Вот септа Церри наклоняется над тарелкой с фруктами на столе и подаёт один из них Серенне. Кажется, кровавый апельсин. Серенна неуверенно берёт фрукт в руку, на солнечном свету её волосы практически сверкают белым, что больно глазам. Мириэль отводит взгляд, краем глаза наблюдая за ними. Септа Церри приказала ей стоять здесь, раз она не хочет выходить на солнце. Но стоять просто так Мириэль надоело.  Где-то позади себя она слышит отдалённые всплески воды, флейту  и наверное лютню, что привлекает её внимание куда больше, чем брождение туда-сюда от одной колонны к другой.

[indent] Она снова смотрит на септу Церри, что теперь стоит спиною к ней. Раньше она обращала на Мириэль пару коротких взглядов, но теперь полностью погружённая в беседу с Серенной, кажется, вообще забыла о её существовании. Это дало Мириэль повод прошмыгнуть в один из садов. Мириэль пробежала вперёд, торопливо поднимая юбки и весело пробегая сквозь несколько фантанов, успевших слегка облить её волосы и платье. Увлечённая своей собственной игрой и желанием не возвращаться, она бежит дальше,  мимо других детей, что плескаются  в фонтанах и мочат ноги, расхаживая в воде. Пробегая  мимо, она останавливается ненадолго, чтобы коснуться тёплыми пальцами воды и омыть лицо, покрасневшее от бега и палящего солнца.

[indent] Она не знает, сколько садов прошла и сколько бежала, увлечённая своей игрой. Септы Церри не видно даже если подпрыгнуть, детские голоса и смех тоже постепенно утихают, оставляя Мириэль в тени невысоких апельсиновых деревьев.

[indent] — Серенна! — она кричит негромко, встаёт на носочки и пытается разглядеть что-нибудь из высокорастущих кустов. По её мнению, септа и сестра уже должны были направиться искать её. Для септы Церри это повод для беспокойства, а для Мириэль совершенно безобидная игра.

[indent] Довольная тем, что сестра не отозвалась на её голос, Мириэль проходит дальше. В следующий из множества садов и самый тихий. Журчание воды доходит до её ушей только тогда, когда кусты вдоль тропинки становятся больше, чем она сама. Мириэль пробирается сквозь высокие заросли, сходя с тропинки и теперь идёт ближе к непрерывному, обвалакивающему гулу воды. Она определённо не знает куда идёт и зачем, потерявшись в лабиринте из садов ещё тогда, когда перестала слышать голоса других детей. Здесь, кроме звука падающей воды она не слышит ничего больше. Подходя к водопаду ближе, она собирается уже развернуться и пойти обратно, но вдруг её внимание привлекает лошадь. Конь похож на сам Дорнийский песок: яркий, статный, почти сверкающий на солнце.

[indent] — Какой красивый! — с интересом она подходит ближе, попутно поднимая с земли одно из лежащих яблок, отчищая его подолом платья. Оказываясь перед лошадью, где шум водопада почти заглушает её собственный голос, она без опаски протягивает коню угощение.

[indent] Раньше Мириэль никогда не страшили лошади. К своенравным и диким она опросто не подходила, влюбляясь в спокойных и красивых лошадей, которые позволяли кормить себя. От чего-то этот конь показался ей спокойным — он смотрел в её сторону, не отступая и даже отворачиваясь, показывая всем своим видом, как Мириэль Ланнистер ему безразлична. Но стоило ей протянуть яблоко, чтоб угостить его, животное качнуло головой вверх вниз, резко и недовольно фыркнув, а хлёсткий удар носом выбил из рук Мириэль яблоко, заставив её в панике отпрянуть и взвизгнуть. Яблоко глухо ударилось оземь, откатившись подальше, Мириэль сжала ушибленные пальцы и сделала отступающий шаг назад.

[indent] — Тебе не нравятся яблоки? — она спросила, удивлённая исходом и наклоняя голову к упавшему яблоку,  — Я могу принести грушу. Или что-нибудь ещё.

[indent] Конь неопределённо фыркнул и отвернулся от неё.

триарион издал свирепый рев, как только стала видна стена. рейгар знал, что это место не по душе будет огнедышащему ящеру, однако его планам это не помешало. чем ближе он был к стене тем ветер становился холоднее и сильнее. он трепал серебрянные волосы короля и порой заставлял рейгара кривиться от холода. север совершенно не был по душе мужчине, здесь даже солнце, что ярко светило, совершенно не грело. он разделял чувства триарион, понимал почему тот замедлился, стояло приблизиться к владениям ночного дозора.

решение отправить роберта баратеона на стену далось ему не легко. большинство его союзников желали увидеть голову мятежника на пике в королевской гавани. рейгар же, предпочел проявить милосердие. не потому, что им овладела жалость, вовсе нет. и даже не потому, что дом таргариенов и баратеонов можно считать родственным. он проявил милосердие, так как и сам чувствовал вину за то, что произошло. он выиграл в этой войне, но из-за его решений, желанию следовать пророчеству, погибло слишком много людей. могло погибнуть ещё больше, если бы джейме ланнистер не остановил безумного короля.

– lykirī. – рейгар переходит на валирийский, когда дракон вновь рычит. сообщая своему наезднику о недовольстве.

он чувствует триарион. ритуал связал их в тот миг, когда несколько капель крови короля оказались на черно-красной скорлупе драконьего яйца. однако, его собственный дракон стал его полной противоположностью. свирепый и грозный триарион достался спокойному и меланхоличному рейгару. король находил в этом всем шутку богов, но порой это даже его забавляло. бывало, что дракон отказывался слушать его, из вредности.

его люди уже должны быть в черном замке, они отправились задолго до того как сам король покинул винтерфелл. ему совершенно не требовалась дополнительная охрана, когда рядом был дракон, однако, того требовали правила, а рейгар предпочитал их соблюдать. триарион зарычал, как только оказался над черным замком, сообщая о себе. он чудо, которого здесь ещё не видели. дракон приземлился около ворот, король неспешно отстегнул ремни и спустился на землю. его встречали его люди, несколько представителей алых плащей и ночного дозора. братья ночного дозора держались дальше чем им хотелось бы, дракон, определенно произвел на них впечатление.

– приветствую вас, ваше величество, – начал один из них дрожащим голосом. – мы ждали вас позже.

– триарион был особенно быстр сегодня, – отвечает мужчина, идя к открытым воротам. – где лорд-командующий? я хотел бы видеть его, а ещё... роберта баратеона. – триарион продолжал угрожающе рычать, за спиной таргариена.

Она была достаточно высокой женщиной. Статная, с длинными густыми волосами. Глаз не оторвать.

После того, как его неформально приняли в шинигами, один из чудных капитанов, кажется, Маюри его звали, дал ему повязку на глаз. Черная, странная, с ртом на внутренней стороне. Дискомфорта она не приносила, но поначалу было непривычно. Всё это объяснялось тем, что сила мужчины была настолько чудовищной, что часть её нужно было поглощать, чтобы избежать непредвиденных угроз. Всё же Зараки был чрезвычайно сильным, и чтобы хоть как-то ослабить его влияние на других, придумали эту незамысловатую повязку. Никто же не хотел, чтобы более слабые офицеры падали в обморок от его реацу.

Но эта женщина точно бы не упала. Наоборот. Стоит в пол-оборота, красиво улыбается, а голос... Ах, голос, елейный, будто небесные цикады трещат в подворотнях.

Других красивых слов Кенпачи не знал, потому что неоткуда было знать. Плебей, рождённый и выросший на отшибе Руконгая, — вот кто он был. Куда ему до этих хвалёных аристократов с безупречным образованием.

Он нависает над Уноханой огромной, неприступной скалой. Заслоняет собой проход, чтобы она не смогла разглядеть, что находится за его спиной. Есть только два пути — в его массивные, длинные руки или же бежать из этого зала прочь без оглядки.

Но он же всё равно поймает, потому что это была его работа.

— Унохана, значит, — он не боится её. Да и зачем? От бабы проку никакого, только если она не безумная убийца, что готова купать свой меч в крови врагов. Но она не была ею.

Он не помнил лица той дьяволицы, с которой, будучи мелким сопливым подростком, сражался. Но он отчётливо помнил запах. Кровь, много крови, ярость и сила. Она не скрывала этого, была в каком-то подобии транса, а может быть... и в экстазе. Значение этого слова он выучил ещё в детстве, когда, прогуливаясь мимо квартала красных фонарей, замечал женщин непристойного поведения, опьянённых опиумом или другими агрессивными препаратами, которые позволяли им принимать клиентов столько, насколько могла позволить их выносливость. Но женщины всегда были слабы по своей натуре, поэтому, прибегая к таким веществам, они могли не только ненадолго забыться, но и слегка усилить свою работоспособность.

Той женщине не нужны были никакие опиумные вещества. Ей ничего не нужно было. Она была не от мира сего. Она была такой, какой её создал сам бог — сумасшедшей, безумной. Восхитительной в своём проявлении жестокости.

— Ты пахнешь... странно, — Зараки, который в принципе никогда ничего не стеснялся, принюхался. В открытую, так нагло и некультурно. Он втягивал запах этой женщины, будто надеялся уловить что-то знакомое в ней. Но кроме лекарств и прочей химии, он ничего не чувствовал. А может, просто плохо принюхался? Подойти бы поближе, взять за шею и провести носом по её коже. Наверное, такая же белая, как и её лицо. — Мы не встречались раньше?

Он подходит совсем близко. Между ними расстояние — дай бог, пара сантиметров.

И он чувствует. Чувствует тот запах, который боялся забыть, но который словно впился в подкорку его мозга и теперь больше никогда его не покинет.

Она пахла ею.

— Ты не кажешься аристократкой. Местная, своя. Откуда будешь? — на его лице оскал, которым он привык пугать детвору и местную шпану, что пытались пристать к его маленькой Ячиру. Но чем шире его улыбка, тем страшнее остальным.

Но тем интереснее самому Кенпачи.

Неужели перед ним та самая женщина? Или его чутьё его подводит?

[indent] Если бы солнце могло плеваться огнём, как это делают драконы, то Дорнийское солнце определённо сожгло бы всех  первыми. Будучи чуть поменьше Мириэль думала, что волосы Ливена Мартелла похоже на золотистые потому, что он много времени проводит под этим палящим солнцем и она, по своей детской глупости, однажды села играть под пылающими солнечными лучами, не озаботившись спрятаться за ветки апельсинового дерева и сидела там, пока не сдалась,  поняв, что её волосы светлее не становятся. Тогда Ливен был для неё не более, чем интересной загадкой — в детстве он предпочитал избегать надоедливую и крикливую Мириэль. Ей доводилось только смотреть на него со стороны, когда она наконец осознала, что её общество ему неинтересно и он предпочитает быть один. Это было немного обидно: какое-то время, когда Мириэль впервые его встретила, её главной целью стало сдружиться с троюродным братом. Она садилась играть с ним первая, бежала к нему, когда заставала одного за игрушками или музыкальным инструментом, отчаянно искала повод заговорить с ним, придумывая себе разные причины, приглашала танцевать вместе. И он почти всегда был тих, не болтал просто так, отстранялся каждый раз, когда Мириэль предпринимала очередную попытку дотронуться его. Это заставило девочку в какой-то момент сдаться. Она оставила все усилия дружбы с ним, полагая, что тот считает её отвратительной. Наверняка всё дело было в её волосах — даже Дорнийское солнце не смогло заставить эти рыжие кудри выцвести.

[indent] Мириэль стояла под тенью крыши, обвивая обеими руками колонну в два раза больше неё.  Её щека припала к прохладному камню. Она тихо наблюдала, как септа Сцерра неподалёку о чём-то активно беседовала с Серенной. Мириэль смотрела за ними какое-то время, вовсе не подслушивая, потому что чтобы услышать то, о чём они болтают нужно было осмелиться выйти на жаркое солнце, а она чувствовала жар везде, кроме  своей левой щеки, прижатой к колонне.

[indent] Вот септа Церри наклоняется над тарелкой с фруктами на столе и подаёт один из них Серенне. Кажется, кровавый апельсин. Серенна неуверенно берёт фрукт в руку, на солнечном свету её волосы практически сверкают белым, что больно глазам. Мириэль отводит взгляд, краем глаза наблюдая за ними. Септа Церри приказала ей стоять здесь, раз она не хочет выходить на солнце. Но стоять просто так Мириэль надоело.  Где-то позади себя она слышит отдалённые всплески воды, флейту  и наверное лютню, что привлекает её внимание куда больше, чем брождение туда-сюда от одной колонны к другой.

[indent] Она снова смотрит на септу Церри, что теперь стоит спиною к ней. Раньше она обращала на Мириэль пару коротких взглядов, но теперь полностью погружённая в беседу с Серенной, кажется, вообще забыла о её существовании. Это дало Мириэль повод прошмыгнуть в один из садов. Мириэль пробежала вперёд, торопливо поднимая юбки и весело пробегая сквозь несколько фантанов, успевших слегка облить её волосы и платье. Увлечённая своей собственной игрой и желанием не возвращаться, она бежит дальше,  мимо других детей, что плескаются  в фонтанах и мочат ноги, расхаживая в воде. Пробегая  мимо, она останавливается ненадолго, чтобы коснуться тёплыми пальцами воды и омыть лицо, покрасневшее от бега и палящего солнца.

[indent] Она не знает, сколько садов прошла и сколько бежала, увлечённая своей игрой. Септы Церри не видно даже если подпрыгнуть, детские голоса и смех тоже постепенно утихают, оставляя Мириэль в тени невысоких апельсиновых деревьев.

[indent] — Серенна! — она кричит негромко, встаёт на носочки и пытается разглядеть что-нибудь из высокорастущих кустов. По её мнению, септа и сестра уже должны были направиться искать её. Для септы Церри это повод для беспокойства, а для Мириэль совершенно безобидная игра.

[indent] Довольная тем, что сестра не отозвалась на её голос, Мириэль проходит дальше. В следующий из множества садов и самый тихий. Журчание воды доходит до её ушей только тогда, когда кусты вдоль тропинки становятся больше, чем она сама. Мириэль пробирается сквозь высокие заросли, сходя с тропинки и теперь идёт ближе к непрерывному, обвалакивающему гулу воды. Она определённо не знает куда идёт и зачем, потерявшись в лабиринте из садов ещё тогда, когда перестала слышать голоса других детей. Здесь, кроме звука падающей воды она не слышит ничего больше. Подходя к водопаду ближе, она собирается уже развернуться и пойти обратно, но вдруг её внимание привлекает лошадь. Конь похож на сам Дорнийский песок: яркий, статный, почти сверкающий на солнце.

[indent] — Какой красивый! — с интересом она подходит ближе, попутно поднимая с земли одно из лежащих яблок, отчищая его подолом платья. Оказываясь перед лошадью, где шум водопада почти заглушает её собственный голос, она без опаски протягивает коню угощение.

[indent] Раньше Мириэль никогда не страшили лошади. К своенравным и диким она опросто не подходила, влюбляясь в спокойных и красивых лошадей, которые позволяли кормить себя. От чего-то этот конь показался ей спокойным — он смотрел в её сторону, не отступая и даже отворачиваясь, показывая всем своим видом, как Мириэль Ланнистер ему безразлична. Но стоило ей протянуть яблоко, чтоб угостить его, животное качнуло головой вверх вниз, резко и недовольно фыркнув, а хлёсткий удар носом выбил из рук Мириэль яблоко, заставив её в панике отпрянуть и взвизгнуть. Яблоко глухо ударилось оземь, откатившись подальше, Мириэль сжала ушибленные пальцы и сделала отступающий шаг назад.

[indent] — Тебе не нравятся яблоки? — она спросила, удивлённая исходом и наклоняя голову к упавшему яблоку,  — Я могу принести грушу. Или что-нибудь ещё.

[indent] Конь неопределённо фыркнул и отвернулся от неё.

Пятнадцатый огонь был на вольных хлебах после патрулирования - ничего особенного, стандартная рутина. Проплыви здесь, понаблюдай там, разнеси пиратский корабль. И опять все с начала. Справедливо рассудив с капитаном Бар-Эммоном, что экипаж заслужил сход на берег и отдых. Точкой назначения выбрали Пентос - в него надо было по делам командным. Во-первых, леди в красном собиралась навестить каких-то знакомых - лезть в ее дела матросня не решалась, почитая ее то ли как загадочную и пугающую ведьму, то ли как не менее загадочную леди в бегах, которая договаривалась о чем-то своем. Отказывать ей не собирались ни Кайлан, ни Алисса - последняя, напротив, была уверена в важности действий их компаньонки. Когда видящая в огне жрица говорит, что ей надо в Пентос, значит, это стоит внимания.

Возможно, потому что древняя магия завораживала Алиссу. Она никогда не мечтала о том, что Валирия восстанет из пепла - пусть и сомневалась в том, что мейстеры в своих описаниях родины Селтигаров, Веларионов и Таргариенов были объективны. Алисса искренне сомневалась, что после сожжения замков и городов в сердцах потомков андалов и Первых Людей к драконам и их всадникам-завоевателям, среди потомства которых были личности вроде Мейгора Жестокого и Эйриса Безумного, зародилась к драконам любовь. Поэтому исключать то, что истории про магию крови и чудовищных кадавров были лишь закинутой далеко в будущее удочкой на осуждение всех валирийцев, леди Веларион не думала. И все же - Рок еще был там. Алел на горизонте. И если в силах красной жрицы обеспечить им проход в Пекло и выход из него, то пусть она готовится к нему так, как считает нужным.

Сама же Алисса тоже была в Пентоса заинтересована. Во-первых, ей нужно было скинуть напряжение. Во-вторых, ей нужны были слухи и информация. Искать опытного заклинателя теней - это не шутки. Это кропотливая работа. Да, проще было доплыть в Асшай, но трудно просто так покинуть флот. До Пентоса от Черноводного Залива неделю - учитывая, что патрулирование было не в самом заливе, плыть пришлось меньше. Но Асшай? Это что-то около года плавания. При очень удачном стечении обстоятельств. Крайне удачном. Поэтому найти искомого владетеля нужных мистических знаний можно было попробовать ближе. А где можно и снять напряжение, и узнать все сочные новости? В борделе, конечно. В этот раз, впрочем, наводки были какие-то мутные и непонятные, а ласки - неумелые и нестарательные.

Трудно сказать, что раздражало Алиссу больше.

В целом - расспросы не принесли хороших новостей. Слухи были мутные и больше напоминали "там-то живет ведьма, от нее молоко киснет, а вот в Асшае совсем страшно, зачем Вам туда?". Если спрашивают, значит, надо. Был еще вариант, конечно, напроситься с визитом к какому-нибудь важному магистру, все же, Веларионы известны еще со времен Древней Валирии, пусть и не как драконий дом, но как дом, накрепко связанный с морем. Но на это не было времени. Они, все же, планировали просто обновить припасы, отдохнуть и вернуться домой. Поэтому Алисса перед отбытием наблюдала за погрузкой, отмечала про себя всех, кто уже вернулся с берега, словом, следила и бдила. Контроль был делом привычным - и ей нужно было заниматься этим в том числе, на случай, если однажды она станет не чьей-то женой, а капитаном корабля. Что было наиболее вероятным вариантом. И наиболее желательным, разумеется.

Алисса уже планировала гаркнуть матросне, чтобы поднимали свои задницы на корабль и готовились отходить или в мир иной, или в море, как ее отвлекают, заставляя отвлечься от пристального наблюдения за тем, как на борт поднимают последнюю бочку с пресной водой.

Двое. Один выше - одноглазый, длинномордый, но порода заметно валирийская, что в Эссосе не сказать, что редкость - что в Лисе, что в Волантисе еще были осколки родов Древней Валирии. Второй - другой. Чем-то похожий, что-то в чертах лица, что ли?  Не грязные, не воняют потом - не простые люди. Золотая брошь - или при деньгах, или нет. Если нет, то воры, пытающиеся выдать себя за кого-то при деньгах. Чтобы что? Ограбление? Вдвоем корабль не уведут. На боевом корабле мало что можно своровать. Можно отмести, скорее всего, не криминальные элементы. Алисса к ним разворачивается, одну ногу слегка вперед выставляет, а руки за спину заводит, немного отклоняясь корпусом назад, как кошка-недотрога, которой перед мордой водят рукой. Или как увидевший себя в зеркале попугай.

- Вы можете обращаться ко мне "Госпожа Веларион" или "Леди Веларион", - холодно и жестко чеканит она, в конце-концов, это с матосней можно быть проще и прощать им вольности обращения, все же, они много прошли и пережили, но не какому-то пусть и богатому, но незнакомцу, она смотрит на говорящего внимательно, пронзительно, будто уже примеривается к местам, куда бить вернее всего, знающие Алиссу не ошибутся, если скажут, что и правда примеривается, - не "ты".

Сам суть вопроса ее утомляет. Кому какая разница, кем ей приходится капитан? О чем она еще должна отчитаться перед незнакомцем? Кем ей приходится Гарм? Кем ей приходится Лорд Приливов? Кем ей приходится каждая потаскуха Королевской Гавани поименно? Если этих двоих направили к ней - короткий взгляд через плечо не-такого-уж-и-валирийца помогает сделать вывод, что именно направили, потому что команда, очевидно, чего-то ожидает, то ли развлечения, то ли приглашения в мордобой, то ли в морду, - разговаривать, значит, у них какое-то дело. Почему бы не перейти сразу к нему? Нет, давайте узнаем про ее родню.

- Вас интересуют семейные взаимоотношения каждого члена экипажа на каждом корабле? Боюсь, у меня нет времени удовлетворить Ваше праздное любопытство, - дева Приливов брови слегка приподнимает, да, она ниже обоих, да, почти наверняка младше, но все это бледнеет и меркнет по сравнению с тем, что о ней знают и говорят на море, а говорили разное, самой частой байкой была история про то, что сгинувший в море Монтенор Веларион был полубезумным выходцем из бездны морской, что его дети эти черты унаследовали, неистовые, окровавленные выродки глубочайшей морской пучины, и уж если в Валирии были драконы из недр пылающих гор, то наверняка в расселинах морских было то, что было связано с Веларионами, может, это и было правдой, - если же у Вас более важные вопросы, то можете озадачить ими меня. Мое положение ниже капитана, но выше квартирмейстра, - она скептически смотрит на неожиданных гостей, в них ничего не выдает заядлых моряков или хоть каких-то моряков, так что Алисса только выдыхает неутешительно, - если это Вам хоть о чем-то говорит.

Могло говорить, конечно. Неофициально, королевский флот в жизни не признается, что чем-то похож на пиратский, квартирмейстер после капитана - второй человек. Голос команды. Да, на флоте, в отличии от пиратов, не поднимают на корабле бунты и не оспаривают приказы. Но голос команды слышат. Всегда полезно слышать других. Алисса же по праву крови, рождения и заработанных за годы шрамов и мозолей для капитана была пусть не правой рукой, но точно левой, ее слово было решающим, как и прихоти. К счастью, прихотей у нее было не так много. И ни одна из них еще не бывала дурной.

Даже если они задают самые пространные вопросы.

Сегодняшний день обещал быть отвратным. Лукас собирался отоспаться до полудня, чтобы ночью не клевать носом, но пробудился от тяжёлого топота Белого Быка на лестнице Белой башни и больше уснуть не смог, как ни пытался. Герольд Хайтауэр умел разбудить человека одним своим присутствием, даже если между ними были каменные стены и два лестничных пролёта. Письма, доставленные помощником великого мейстера, Белый Бык небрежно бросил на белый стол в Круглой палате, а разобрать их по именам взялся Корбрей. Больше всего предназначалось самому Герольду. У Хайтауэров и семья большая, и вассалов немерено, да и Белый Бык был той ещё легендой, чьего расположения всё ещё тщетно искали. Уэнту — целое одно письмо. Он давно остался последним в своём роду, а Харренхоллом заправлял брат короля, так что о прославленном, но лишённом родни рыцаре вспоминали редко. Может, кто-то из участников давней битвы решил вспомнить молодость, соскучившись по сомнительному юмору сира Освелла? Остальные, надо думать, уже умерли или оказались умнее. На мгновение Лукас поймал себя на мысли, что разбирать письма ему нравится больше, чем обсуждать, кому и когда заступать на дежурство. Снова почувствовать себя немного мейстером было на удивление приятно, пусть ни одной новой цепи ему за это не полагалось. Самому Лукасу писем не писали. Самый старший брат был занят поиском денег и зачатием долгожданного наследника, надо полагать, а менее старший наверняка потерялся, закапывая очередного бедолагу, который усомнился в его праве владеть отцовским мечом. Сколько таких уже было? Дюжина, две? Когда-нибудь Лин получит по заслугам за ту лёгкость, с которой хватается за любимый меч. Лукас его спасать точно не станет. Семеро, быть может, милосердны. Младшие братья — не всегда.

Через час все семеро рыцарей Королевской гвардии собрались вокруг старого стола из чардрева, вырезанного в форме щита. Семь белых плащей в одной комнате означали, что возле короля и королевы не осталось ни одного, и пустоту эту заполняли Алые плащи. Выскочки расхаживали по замку словно домашняя гвардия Ланнистеров, только вместо львов у них были драконы. Тот же алый цвет, та же привычка смотреть на прочих так, будто стены вокруг сложены из их камня. До появления этой пощёчины старым порядкам Королевской гвардии помогали домашние рыцари и стража Красного замка. Теперь у Белых плащей появилась тьма сомнительных помощников, приставленных к королевской семье по прихоти наследника престола. Лукас не любил людей, которые помогали ему без просьбы. Обычно такая помощь заканчивалась тем, что ты делал всю работу, а благодарили кого-то другого. Собрались рыцари, впрочем, вовсе не для того, чтобы обсуждать недоделанных охранников. Белый Бык распределял смены и раздавал поручения.

— Сир Лукас, — наконец добрался до Корбрея Белый Бык, когда ближайшие смены уже были распределены. Лукасу смены не досталось, а значит, для него уготовано нечто особое. Не первый год наблюдая за Хайтауэром, он успел выучить эту нехитрую премудрость. Раньше отдельные поручения чаще всего касались охраны принцев и принцесс. Нынешнее тоже касалось короля и королевы, только не требовало бдения у дверей их покоев или сопровождения по пятам. — Управляющий сообщил о последней поставке дорнийского вина. Смотритель погребов заметил, что одну из амфор вскрывали, и полагает, что вино могли отравить, — Герольд говорил о возможном отравлении государя так же буднично, как иной человек говорил бы о плесени в сыре. Остальные рыцари даже бровью не повели. При королевском дворе яд был всего лишь ещё одним оружием, только более удобным для тех, кому недоставало сил поднять меч. — Учитывая ваш опыт службы в Золотых плащах, поручаю разобраться вам, — едва Белый Бык договорил, Лукас коротко кивнул и подхватил прислонённый к стулу меч в ножнах. — И опыт, и связи учли, а бочонка дорнийского так и не дождались. Вы и впрямь были самым честным капитаном ворот или всего лишь ждали, пока подарок настоится подольше, — в шутку бросил Уэнт, когда остальные уже принялись расходиться. Лукас усмехнулся, не оборачиваясь. Состязаться с сиром Освеллом в умении поддеть означало потерять пару часов и всё равно остаться в дураках

Найти управляющего Красным замком оказалось несложно, да только пользы от него было мало. Ему доложили — он доложил. От него Лукас спустился к смотрителю королевских погребов. Внизу пахло мокрым камнем, старым деревом и пролитым вином, которое успело прокиснуть между плитами. Смотритель провёл рыцаря к подозрительной амфоре и торжественно предложил её в качестве улики. Корбрею не потребовалось долгих объяснений, чтобы увидеть неладное. Воск у горлышка был слишком гладким, а оттиск печати вышел чуть мельче прочих. Его нагревали, снимали и после ставили обратно. Работа аккуратная, почти безупречная. Почти — этого слова нередко хватало, чтобы человек лишился головы. Попадись такая амфора в портовой лавке, торговец сбил бы цену и продал её тому, кто победнее. Но это было дорнийское вино, с родины королевы, предназначенное для стола короля и его семьи. — Отнесите амфору великому мейстеру, — распорядился Лукас. Тому хватит ума не проверять вино собственным горлом и всё же попытаться установить, есть ли в нём яд. Но даже если ему это удастся, вердикт наверняка будет начинаться со слова «возможно», а для безопасности короля этого было мало. Если вино окажется отравленным, предстояло выяснить, чьи руки коснулись печати. Дорнийские? Купеческие? Или руки человека, который заплатил и тем и другим? Прежде чем тыкать пальцем в сторону Дорна, следовало убедиться, что виновны именно дорнийцы, а не кто-то из посредников. Иначе вместо отравителя они получат скандал. Никто в Красном замке не забывал, что королева — дорнийка. Лукас помнил об этом чаще прочих, ведь дядя королевы пал от руки его брата.

Печать на амфоре была хорошо знакома Лукасу ещё со времён службы в Золотых плащах. Торговцев в столице великое множество, но лучшими винами торговали лишь те, чьи имена знали капитаны ворот, портовые сборщики и писцы, отмечавшие пошлины. Дорнийское обычно прибывало к Речным воротам или на одну из сотен каменных пристаней, однако телеги Клемента Биссета ездили по всей столице, а имя их хозяина появлялось едва ли не в каждой книге сборов. За каждой хорошей амфорой тянулся длинный след из серебра, рукопожатий и вовремя закрытых глаз. «Клемент Биссет» — чтоб его, подумал Лукас. Поставщиков для королевского стола выбирали тщательно и меняли редко. Корона платила не всегда скоро, зато карала без промедления. Биссет поставлял лучшие вина в столице, всегда в срок и без разведения водой, но сегодня, сам того не зная, рисковал потерять главного клиента, а при худшем исходе — ещё и голову.

Лукас вышел во двор и направился к конюшням, на ходу снимая белый плащ. Белое было полезно, когда требовалось, чтобы тебя заметили, и совершенно бесполезно, когда предстояло задавать вопросы. Разъезжать по столице в плаще Королевской гвардии значило заранее известить о своём приближении каждого нищего, вора и торговца. Биссет наверняка помнил Лукаса и без него. Торговцы редко забывают людей, которые когда-то им помогли или помешали. Врата Богов не были главным источником богатства Биссета, однако при Лукасе ни одна его телега не задерживалась дольше положенного, ни один стражник не требовал лишнего, а несколько кувшинов хорошего красного время от времени сами находили дорогу в капитанские покои. Купец не оставался в обиде, как не оставался в обиде и капитан. Поэтому Корбрей рассчитывал, что без белого плаща его всё равно впустят, а говорить станут не с рыцарем Королевской гвардии, а со старым знакомцем. Алин, оруженосец Лукаса, заигрывал с одной из кухонных девок, когда рыцарь швырнул ему в лицо снятый плащ и взялся за поводья своего коня. Алин закинул плащ на плечо и уже потянулся было к седлу второго коня, пока Лукас поглаживал своего по шее. Конь был староват, зато службу знал лучше многих людей помоложе. Освелл наверняка назвал бы его Белым Быком за тяжёлый шаг и упрямство. То, что мастью он был чёрен, как воронье перо, лишь сделало бы шутку для Уэнта смешнее.

— Жди моего возвращения, — скомандовал Лукас оруженосцу, забравшись на коня. — И этих придержи в замке, они мне не нужны, — взглядом Корбрей указал на двух Алых плащей. Эта свора была столь многочисленна, что нередко принималась охранять не только принцев и принцесс, но и тех, кто охранял королевскую чету. Сами ли они таким способом выбивали себе повышение или кто-то велел им дышать в затылок немногочисленной Королевской гвардии — оставалось загадкой, которая Лукаса не особенно занимала. Не для того он снял свой плащ, чтобы отсвечивать двумя алыми за спиной. — Эй, сир Алый Подол и сир Пустой Камзол! — окликнул Алин рыцарей, как только Лукас отъехал от конюшни. — Которая из вас за белым рыцарем бегает, а которая ей подол держит? — оруженосец не спеша обогнул обоих по широкой дуге, уводя их взгляды от ворот. — Не разобрались? Догоните — помогу выбрать, — Алин носком сапога подцепил шлем, оставленный одним из рыцарей на ступени, и отправил его с грохотом скакать по камням, после чего дал дёру. Оба помчались за ним. Мальчишка умел заводить друзей, этого у него не отнять, как и таланта исполнять приказы Лукаса даже ценой дюжины синяков. Убивать оруженосца белого плаща они не станут. Это пришлось бы объяснять Белому Быку, а беседа с Герольдом Хайтауэром могла оказаться страшнее плахи. Тумаками Алина, впрочем, осыплют щедро. Если догонят. Ещё неизвестно, кто кому отвесит, когда дело дойдёт до драки.

Покинув Красный замок, Лукас потратил больше часа на дорогу до особняка торговца. Королевская Гавань не позволяла ездить по себе прямо. Она подсовывала под копыта телеги, носилки, свиней, босых детей и нищих, которые хромали ровно до тех пор, пока не слышали звон монеты. От холма Эйгона до холма Рейнис город успел пахнуть навозом, горячим железом, печёным хлебом, тухлой рыбой и кислым вином. Каждый запах считал себя главным и дрался за первенство со всеми остальными. После того как Рейгар велел восстановить Драконье Логово, богачи с новой силой облюбовали холм Рейнис. Таргариены теперь чаще появлялись здесь, навещая своих драконов, и, в отличие от Красного замка, их не скрывали высокие стены. Особняк Биссета стоял высоко на южном склоне, был велик и приметен. Хороший торговец вином не мог не превратить открывавшийся вид в ещё один способ продавать вино. Биссет пристроил к дому широкую террасу, где угощал знатных клиентов лучшими из своих запасов. Пока толстосумы прикладывались к кубкам, перед ними лежала вся Королевская Гавань, а над куполом Драконьего Логова время от времени скользили крылатые тени. Дракон в небе делал любое вино дороже, если только гость не проливал его себе на штаны.

— Аллард, — приветственно кивнул Лукас, спешившись у входа в особняк. Как и всякий, кому было что терять, Биссет платил людям, которым терять было меньше. Они стерегли хозяина, дом и всё дорогое, что хранилось внутри. У входа стоял не капитан, но человек, которого Лукас помнил ещё со времён Золотых плащей. Тогда Аллард, как и Корбрей, носил золото на плечах и неплохо зарабатывал, пока не получил щедрое предложение Биссета и не занялся охраной чего-то более компактного, чем столица. — Сир Коготь, — фамильярно воскликнул охранник. — Чёрный, белый, чёрно-белый — я уже запутался, — продолжил он, заработав приветственное рукопожатие и хлопок по плечу. Они были не просто сослуживцами, но и собутыльниками. Так продолжалось, пока сир Уэнт не вытащил бывшего оруженосца со дна бутылки и не пристроил в ряды гвардии. Не вмешайся тогда Освелл, Аллард вполне мог оказаться последним, кто видел Лукаса живым после одной из их попоек.

— Биссет дома? Мне нужно с ним переговорить, — спросил Лукас, не убирая руки с плеча бывшего сослуживца. — Нет. Уехал в порт принимать новые товары. Лиссенийцы его давеча нагрели, теперь он сам всё осматривает, чтобы там же и выбросить за борт то, что ему не понравится, — ответил Аллард, махнув в сторону порта. До него ещё предстояло ехать, а после возвращаться тем же путём. — С его товаром случилась беда, — Лукас посмотрел собеседнику в лицо. — Серьёзная. Если я не поговорю с ним как можно скорее, с ним станут говорить другие, — голос Корбрея стал тише, словно их и впрямь могли подслушивать. Лукасу не пришлось договаривать. Аллард и сам представлял, с кем имел дело его наниматель и кем могли оказаться эти «другие». — Я сейчас же пошлю за ним. Решай, ждать тебе в доме или в замке, — спросил Аллард, жестом подзывая одного из своих нынешних сослуживцев. — Боюсь, из замка он уже может не выйти, если разговор окажется тяжёлым. Надеюсь, я не помешаю, — Лукас указал на входную дверь. Торговцы в чём-то напоминали королей. Свита кочевала следом за ними, а управляющий исполнял обязанности и десницы, и казначея, и соглядатая. Едва ли Биссет устроил званый ужин, а сам посреди него помчался в порт. На него такое было не похоже. — Нет, устраивайся. Там никого из важных, насколько я помню. Как только он вернётся, сразу приведём его к тебе, — Аллард отошёл раздавать распоряжения, а Лукас вошёл в дом.

Внутри всё было почти таким, каким Лукас запомнил его во время последнего визита. С тех пор прошло семь лет. Корбрея тогда ещё не приняли в гвардию, но дом Биссета изменился мало. Хозяин покупал новые гобелены, ставил новые статуи и заполнял комнаты новыми заморскими побрякушками, однако ничего по-настоящему не менял. Богатство любит повторяться. Ошибка, повторённая в шёлке и золоте достаточно много раз, начинает казаться вкусом. Видимо, входная галерея всё ещё внушала гостям именно те мысли, которые были нужны Биссету, раз её оставили почти нетронутой. Дальше Лукас шёл по памяти и не ошибался. Все повороты оставались на прежних местах. Слуги сновали туда-сюда, не обращая на рыцаря особого внимания. Следить, кто входил и выходил, полагалось охране, а не им. Они готовились к очередному званому ужину и были поглощены собственными заботами. Кто-то, возможно, знал Лукаса ещё с тех времён, когда он служил в Золотых плащах, кто-то видел рядом с королём или его семьёй, но большинство знать не знало, кто это такой. Без белого плаща облик рыцаря был не особенно приметен. Корбреевские волосы цвета воронова крыла, острые черты, голубые глаза матери. Человек с намётанным глазом мог бы догадаться, что перед ним уроженец Долины, но мало ли на свете черноволосых, остролицых и голубоглазых рыцарей? Он не был ни знаменитым Герольдом Хайтауэром, ни приметным даже без шлема сиром Освеллом Уэнтом. Лукаса легко можно было принять за кого угодно, и сегодня это его вполне устраивало.

Выйдя на террасу, Лукас по старой привычке стиснул рукоять меча, словно сталь могла удержать его, если камень вдруг уйдёт из-под ног. Пусть он родился в Долине и множество раз бывал в Орлином Гнезде, больше всего на свете Корбрей боялся высоты. Горы учили уважать высоту, но любить её не заставляли. То ли замок Арренов с его Лунной Дверью так впечатлил Лукаса ещё мальчишкой, то ли дорога к Гнезду, то ли опасные тропы, которыми была изрезана Долина, но с детства он боялся упасть и даже на просторной террасе ощущал себя не в своей тарелке. Восстановленный купол Драконьего Логова стоял вдали и был выше особняка, однако отсюда казалось, будто они находились на одной высоте. Подойдя к перилам, Лукас не рискнул взглянуть прямо вниз и предпочёл всматриваться в сторону Логова в поисках драконов. За последние годы он видел этих тварей чаще, чем хотелось бы, и всякий раз ждал новой встречи так, словно у ящеров имелось до него какое-то дело. Разумеется, не имелось. Драконов занимали мясо и беловолосые Таргариены, которых они согласились носить на своих спинах. Корбрей заинтересовал бы их лишь тогда, когда мяса стало бы не хватать или кто-нибудь из наездников решил, что рыцарю довольно отведённой жизни. Только после этого Лукас понял, что вышел на террасу не один.

Сегодняшний день обещал быть отвратным. Лукас собирался отоспаться до полудня, чтобы ночью не клевать носом, но пробудился от тяжёлого топота Белого Быка на лестнице Белой башни и больше уснуть не смог, как ни пытался. Герольд Хайтауэр умел разбудить человека одним своим присутствием, даже если между ними были каменные стены и два лестничных пролёта. Письма, доставленные помощником великого мейстера, Белый Бык небрежно бросил на белый стол в Круглой палате, а разобрать их по именам взялся Корбрей. Больше всего предназначалось самому Герольду. У Хайтауэров и семья большая, и вассалов немерено, да и Белый Бык был той ещё легендой, чьего расположения всё ещё тщетно искали. Уэнту — целое одно письмо. Он давно остался последним в своём роду, а Харренхоллом заправлял брат короля, так что о прославленном, но лишённом родни рыцаре вспоминали редко. Может, кто-то из участников давней битвы решил вспомнить молодость, соскучившись по сомнительному юмору сира Освелла? Остальные, надо думать, уже умерли или оказались умнее. На мгновение Лукас поймал себя на мысли, что разбирать письма ему нравится больше, чем обсуждать, кому и когда заступать на дежурство. Снова почувствовать себя немного мейстером было на удивление приятно, пусть ни одной новой цепи ему за это не полагалось. Самому Лукасу писем не писали. Самый старший брат был занят поиском денег и зачатием долгожданного наследника, надо полагать, а менее старший наверняка потерялся, закапывая очередного бедолагу, который усомнился в его праве владеть отцовским мечом. Сколько таких уже было? Дюжина, две? Когда-нибудь Лин получит по заслугам за ту лёгкость, с которой хватается за любимый меч. Лукас его спасать точно не станет. Семеро, быть может, милосердны. Младшие братья — не всегда.

Через час все семеро рыцарей Королевской гвардии собрались вокруг старого стола из чардрева, вырезанного в форме щита. Семь белых плащей в одной комнате означали, что возле короля и королевы не осталось ни одного, и пустоту эту заполняли Алые плащи. Выскочки расхаживали по замку словно домашняя гвардия Ланнистеров, только вместо львов у них были драконы. Тот же алый цвет, та же привычка смотреть на прочих так, будто стены вокруг сложены из их камня. До появления этой пощёчины старым порядкам Королевской гвардии помогали домашние рыцари и стража Красного замка. Теперь у Белых плащей появилась тьма сомнительных помощников, приставленных к королевской семье по прихоти наследника престола. Лукас не любил людей, которые помогали ему без просьбы. Обычно такая помощь заканчивалась тем, что ты делал всю работу, а благодарили кого-то другого. Собрались рыцари, впрочем, вовсе не для того, чтобы обсуждать недоделанных охранников. Белый Бык распределял смены и раздавал поручения.

— Сир Лукас, — наконец добрался до Корбрея Белый Бык, когда ближайшие смены уже были распределены. Лукасу смены не досталось, а значит, для него уготовано нечто особое. Не первый год наблюдая за Хайтауэром, он успел выучить эту нехитрую премудрость. Раньше отдельные поручения чаще всего касались охраны принцев и принцесс. Нынешнее тоже касалось короля и королевы, только не требовало бдения у дверей их покоев или сопровождения по пятам. — Управляющий сообщил о последней поставке дорнийского вина. Смотритель погребов заметил, что одну из амфор вскрывали, и полагает, что вино могли отравить, — Герольд говорил о возможном отравлении государя так же буднично, как иной человек говорил бы о плесени в сыре. Остальные рыцари даже бровью не повели. При королевском дворе яд был всего лишь ещё одним оружием, только более удобным для тех, кому недоставало сил поднять меч. — Учитывая ваш опыт службы в Золотых плащах, поручаю разобраться вам, — едва Белый Бык договорил, Лукас коротко кивнул и подхватил прислонённый к стулу меч в ножнах. — И опыт, и связи учли, а бочонка дорнийского так и не дождались. Вы и впрямь были самым честным капитаном ворот или всего лишь ждали, пока подарок настоится подольше, — в шутку бросил Уэнт, когда остальные уже принялись расходиться. Лукас усмехнулся, не оборачиваясь. Состязаться с сиром Освеллом в умении поддеть означало потерять пару часов и всё равно остаться в дураках

Найти управляющего Красным замком оказалось несложно, да только пользы от него было мало. Ему доложили — он доложил. От него Лукас спустился к смотрителю королевских погребов. Внизу пахло мокрым камнем, старым деревом и пролитым вином, которое успело прокиснуть между плитами. Смотритель провёл рыцаря к подозрительной амфоре и торжественно предложил её в качестве улики. Корбрею не потребовалось долгих объяснений, чтобы увидеть неладное. Воск у горлышка был слишком гладким, а оттиск печати вышел чуть мельче прочих. Его нагревали, снимали и после ставили обратно. Работа аккуратная, почти безупречная. Почти — этого слова нередко хватало, чтобы человек лишился головы. Попадись такая амфора в портовой лавке, торговец сбил бы цену и продал её тому, кто победнее. Но это было дорнийское вино, с родины королевы, предназначенное для стола короля и его семьи. — Отнесите амфору великому мейстеру, — распорядился Лукас. Тому хватит ума не проверять вино собственным горлом и всё же попытаться установить, есть ли в нём яд. Но даже если ему это удастся, вердикт наверняка будет начинаться со слова «возможно», а для безопасности короля этого было мало. Если вино окажется отравленным, предстояло выяснить, чьи руки коснулись печати. Дорнийские? Купеческие? Или руки человека, который заплатил и тем и другим? Прежде чем тыкать пальцем в сторону Дорна, следовало убедиться, что виновны именно дорнийцы, а не кто-то из посредников. Иначе вместо отравителя они получат скандал. Никто в Красном замке не забывал, что королева — дорнийка. Лукас помнил об этом чаще прочих, ведь дядя королевы пал от руки его брата.

Печать на амфоре была хорошо знакома Лукасу ещё со времён службы в Золотых плащах. Торговцев в столице великое множество, но лучшими винами торговали лишь те, чьи имена знали капитаны ворот, портовые сборщики и писцы, отмечавшие пошлины. Дорнийское обычно прибывало к Речным воротам или на одну из сотен каменных пристаней, однако телеги Клемента Биссета ездили по всей столице, а имя их хозяина появлялось едва ли не в каждой книге сборов. За каждой хорошей амфорой тянулся длинный след из серебра, рукопожатий и вовремя закрытых глаз. «Клемент Биссет» — чтоб его, подумал Лукас. Поставщиков для королевского стола выбирали тщательно и меняли редко. Корона платила не всегда скоро, зато карала без промедления. Биссет поставлял лучшие вина в столице, всегда в срок и без разведения водой, но сегодня, сам того не зная, рисковал потерять главного клиента, а при худшем исходе — ещё и голову.

Лукас вышел во двор и направился к конюшням, на ходу снимая белый плащ. Белое было полезно, когда требовалось, чтобы тебя заметили, и совершенно бесполезно, когда предстояло задавать вопросы. Разъезжать по столице в плаще Королевской гвардии значило заранее известить о своём приближении каждого нищего, вора и торговца. Биссет наверняка помнил Лукаса и без него. Торговцы редко забывают людей, которые когда-то им помогли или помешали. Врата Богов не были главным источником богатства Биссета, однако при Лукасе ни одна его телега не задерживалась дольше положенного, ни один стражник не требовал лишнего, а несколько кувшинов хорошего красного время от времени сами находили дорогу в капитанские покои. Купец не оставался в обиде, как не оставался в обиде и капитан. Поэтому Корбрей рассчитывал, что без белого плаща его всё равно впустят, а говорить станут не с рыцарем Королевской гвардии, а со старым знакомцем. Алин, оруженосец Лукаса, заигрывал с одной из кухонных девок, когда рыцарь швырнул ему в лицо снятый плащ и взялся за поводья своего коня. Алин закинул плащ на плечо и уже потянулся было к седлу второго коня, пока Лукас поглаживал своего по шее. Конь был староват, зато службу знал лучше многих людей помоложе. Освелл наверняка назвал бы его Белым Быком за тяжёлый шаг и упрямство. То, что мастью он был чёрен, как воронье перо, лишь сделало бы шутку для Уэнта смешнее.

— Жди моего возвращения, — скомандовал Лукас оруженосцу, забравшись на коня. — И этих придержи в замке, они мне не нужны, — взглядом Корбрей указал на двух Алых плащей. Эта свора была столь многочисленна, что нередко принималась охранять не только принцев и принцесс, но и тех, кто охранял королевскую чету. Сами ли они таким способом выбивали себе повышение или кто-то велел им дышать в затылок немногочисленной Королевской гвардии — оставалось загадкой, которая Лукаса не особенно занимала. Не для того он снял свой плащ, чтобы отсвечивать двумя алыми за спиной. — Эй, сир Алый Подол и сир Пустой Камзол! — окликнул Алин рыцарей, как только Лукас отъехал от конюшни. — Которая из вас за белым рыцарем бегает, а которая ей подол держит? — оруженосец не спеша обогнул обоих по широкой дуге, уводя их взгляды от ворот. — Не разобрались? Догоните — помогу выбрать, — Алин носком сапога подцепил шлем, оставленный одним из рыцарей на ступени, и отправил его с грохотом скакать по камням, после чего дал дёру. Оба помчались за ним. Мальчишка умел заводить друзей, этого у него не отнять, как и таланта исполнять приказы Лукаса даже ценой дюжины синяков. Убивать оруженосца белого плаща они не станут. Это пришлось бы объяснять Белому Быку, а беседа с Герольдом Хайтауэром могла оказаться страшнее плахи. Тумаками Алина, впрочем, осыплют щедро. Если догонят. Ещё неизвестно, кто кому отвесит, когда дело дойдёт до драки.

Покинув Красный замок, Лукас потратил больше часа на дорогу до особняка торговца. Королевская Гавань не позволяла ездить по себе прямо. Она подсовывала под копыта телеги, носилки, свиней, босых детей и нищих, которые хромали ровно до тех пор, пока не слышали звон монеты. От холма Эйгона до холма Рейнис город успел пахнуть навозом, горячим железом, печёным хлебом, тухлой рыбой и кислым вином. Каждый запах считал себя главным и дрался за первенство со всеми остальными. После того как Рейгар велел восстановить Драконье Логово, богачи с новой силой облюбовали холм Рейнис. Таргариены теперь чаще появлялись здесь, навещая своих драконов, и, в отличие от Красного замка, их не скрывали высокие стены. Особняк Биссета стоял высоко на южном склоне, был велик и приметен. Хороший торговец вином не мог не превратить открывавшийся вид в ещё один способ продавать вино. Биссет пристроил к дому широкую террасу, где угощал знатных клиентов лучшими из своих запасов. Пока толстосумы прикладывались к кубкам, перед ними лежала вся Королевская Гавань, а над куполом Драконьего Логова время от времени скользили крылатые тени. Дракон в небе делал любое вино дороже, если только гость не проливал его себе на штаны.

— Аллард, — приветственно кивнул Лукас, спешившись у входа в особняк. Как и всякий, кому было что терять, Биссет платил людям, которым терять было меньше. Они стерегли хозяина, дом и всё дорогое, что хранилось внутри. У входа стоял не капитан, но человек, которого Лукас помнил ещё со времён Золотых плащей. Тогда Аллард, как и Корбрей, носил золото на плечах и неплохо зарабатывал, пока не получил щедрое предложение Биссета и не занялся охраной чего-то более компактного, чем столица. — Сир Коготь, — фамильярно воскликнул охранник. — Чёрный, белый, чёрно-белый — я уже запутался, — продолжил он, заработав приветственное рукопожатие и хлопок по плечу. Они были не просто сослуживцами, но и собутыльниками. Так продолжалось, пока сир Уэнт не вытащил бывшего оруженосца со дна бутылки и не пристроил в ряды гвардии. Не вмешайся тогда Освелл, Аллард вполне мог оказаться последним, кто видел Лукаса живым после одной из их попоек.

— Биссет дома? Мне нужно с ним переговорить, — спросил Лукас, не убирая руки с плеча бывшего сослуживца. — Нет. Уехал в порт принимать новые товары. Лиссенийцы его давеча нагрели, теперь он сам всё осматривает, чтобы там же и выбросить за борт то, что ему не понравится, — ответил Аллард, махнув в сторону порта. До него ещё предстояло ехать, а после возвращаться тем же путём. — С его товаром случилась беда, — Лукас посмотрел собеседнику в лицо. — Серьёзная. Если я не поговорю с ним как можно скорее, с ним станут говорить другие, — голос Корбрея стал тише, словно их и впрямь могли подслушивать. Лукасу не пришлось договаривать. Аллард и сам представлял, с кем имел дело его наниматель и кем могли оказаться эти «другие». — Я сейчас же пошлю за ним. Решай, ждать тебе в доме или в замке, — спросил Аллард, жестом подзывая одного из своих нынешних сослуживцев. — Боюсь, из замка он уже может не выйти, если разговор окажется тяжёлым. Надеюсь, я не помешаю, — Лукас указал на входную дверь. Торговцы в чём-то напоминали королей. Свита кочевала следом за ними, а управляющий исполнял обязанности и десницы, и казначея, и соглядатая. Едва ли Биссет устроил званый ужин, а сам посреди него помчался в порт. На него такое было не похоже. — Нет, устраивайся. Там никого из важных, насколько я помню. Как только он вернётся, сразу приведём его к тебе, — Аллард отошёл раздавать распоряжения, а Лукас вошёл в дом.

Внутри всё было почти таким, каким Лукас запомнил его во время последнего визита. С тех пор прошло семь лет. Корбрея тогда ещё не приняли в гвардию, но дом Биссета изменился мало. Хозяин покупал новые гобелены, ставил новые статуи и заполнял комнаты новыми заморскими побрякушками, однако ничего по-настоящему не менял. Богатство любит повторяться. Ошибка, повторённая в шёлке и золоте достаточно много раз, начинает казаться вкусом. Видимо, входная галерея всё ещё внушала гостям именно те мысли, которые были нужны Биссету, раз её оставили почти нетронутой. Дальше Лукас шёл по памяти и не ошибался. Все повороты оставались на прежних местах. Слуги сновали туда-сюда, не обращая на рыцаря особого внимания. Следить, кто входил и выходил, полагалось охране, а не им. Они готовились к очередному званому ужину и были поглощены собственными заботами. Кто-то, возможно, знал Лукаса ещё с тех времён, когда он служил в Золотых плащах, кто-то видел рядом с королём или его семьёй, но большинство знать не знало, кто это такой. Без белого плаща облик рыцаря был не особенно приметен. Корбреевские волосы цвета воронова крыла, острые черты, голубые глаза матери. Человек с намётанным глазом мог бы догадаться, что перед ним уроженец Долины, но мало ли на свете черноволосых, остролицых и голубоглазых рыцарей? Он не был ни знаменитым Герольдом Хайтауэром, ни приметным даже без шлема сиром Освеллом Уэнтом. Лукаса легко можно было принять за кого угодно, и сегодня это его вполне устраивало.

Выйдя на террасу, Лукас по старой привычке стиснул рукоять меча, словно сталь могла удержать его, если камень вдруг уйдёт из-под ног. Пусть он родился в Долине и множество раз бывал в Орлином Гнезде, больше всего на свете Корбрей боялся высоты. Горы учили уважать высоту, но любить её не заставляли. То ли замок Арренов с его Лунной Дверью так впечатлил Лукаса ещё мальчишкой, то ли дорога к Гнезду, то ли опасные тропы, которыми была изрезана Долина, но с детства он боялся упасть и даже на просторной террасе ощущал себя не в своей тарелке. Восстановленный купол Драконьего Логова стоял вдали и был выше особняка, однако отсюда казалось, будто они находились на одной высоте. Подойдя к перилам, Лукас не рискнул взглянуть прямо вниз и предпочёл всматриваться в сторону Логова в поисках драконов. За последние годы он видел этих тварей чаще, чем хотелось бы, и всякий раз ждал новой встречи так, словно у ящеров имелось до него какое-то дело. Разумеется, не имелось. Драконов занимали мясо и беловолосые Таргариены, которых они согласились носить на своих спинах. Корбрей заинтересовал бы их лишь тогда, когда мяса стало бы не хватать или кто-нибудь из наездников решил, что рыцарю довольно отведённой жизни. Только после этого Лукас понял, что вышел на террасу не один.

триарион издал свирепый рев, как только стала видна стена. рейгар знал, что это место не по душе будет огнедышащему ящеру, однако его планам это не помешало. чем ближе он был к стене тем ветер становился холоднее и сильнее. он трепал серебрянные волосы короля и порой заставлял рейгара кривиться от холода. север совершенно не был по душе мужчине, здесь даже солнце, что ярко светило, совершенно не грело. он разделял чувства триарион, понимал почему тот замедлился, стояло приблизиться к владениям ночного дозора.

решение отправить роберта баратеона на стену далось ему не легко. большинство его союзников желали увидеть голову мятежника на пике в королевской гавани. рейгар же, предпочел проявить милосердие. не потому, что им овладела жалость, вовсе нет. и даже не потому, что дом таргариенов и баратеонов можно считать родственным. он проявил милосердие, так как и сам чувствовал вину за то, что произошло. он выиграл в этой войне, но из-за его решений, желанию следовать пророчеству, погибло слишком много людей. могло погибнуть ещё больше, если бы джейме ланнистер не остановил безумного короля.

– lykirī. – рейгар переходит на валирийский, когда дракон вновь рычит. сообщая своему наезднику о недовольстве.

он чувствует триарион. ритуал связал их в тот миг, когда несколько капель крови короля оказались на черно-красной скорлупе драконьего яйца. однако, его собственный дракон стал его полной противоположностью. свирепый и грозный триарион достался спокойному и меланхоличному рейгару. король находил в этом всем шутку богов, но порой это даже его забавляло. бывало, что дракон отказывался слушать его, из вредности.

его люди уже должны быть в черном замке, они отправились задолго до того как сам король покинул винтерфелл. ему совершенно не требовалась дополнительная охрана, когда рядом был дракон, однако, того требовали правила, а рейгар предпочитал их соблюдать. триарион зарычал, как только оказался над черным замком, сообщая о себе. он чудо, которого здесь ещё не видели. дракон приземлился около ворот, король неспешно отстегнул ремни и спустился на землю. его встречали его люди, несколько представителей алых плащей и ночного дозора. братья ночного дозора держались дальше чем им хотелось бы, дракон, определенно произвел на них впечатление.

– приветствую вас, ваше величество, – начал один из них дрожащим голосом. – мы ждали вас позже.

– триарион был особенно быстр сегодня, – отвечает мужчина, идя к открытым воротам. – где лорд-командующий? я хотел бы видеть его, а ещё... роберта баратеона. – триарион продолжал угрожающе рычать, за спиной таргариена.

Грядущий турнир в Харренхолле должен был стать знаменательным событием для Семи королевств — и, как она сама решила почему-то, для юной королевской фрейлины Эшары Дейн. Предвкушение чего-то бесконечно важного, значительного, вызывали в её душе приятный трепет, будоражили южную кровь. Септа напоминала ей, что не следует выражать нетерпение так явно: леди ведь полагается быть сдержанной, но внутренняя тяга к бунту против казавшихся невероятно скучными устоев побуждала Эшару отвечать — хорошо, хоть не в слух, — что септе не стоит лезть не в своё дело и портить ей радость. Септу Марин она уважала и, если честно, несколько побаивалась: может, она и стала королевской фрейлиной в пятнадцать лет, приобретя со статусом определённые права и привилегии, но септа, её давняя наставница, этого будто бы даже не заметила — о вседозволенности и свободе в широком смысле речь, в общем, до сих пор не шла. Никогда не зайдёт, к сожалению, но леди Дейн, по-видимому, мириться с этим не намеревалась — во всяком случае, пока. Впрочем, в шестнадцать лет это простительно: кровь в её жилах словно бы стала какой-то по-особому горячей, душа просила ярких впечатлений, буквально жаждая волнений и переживаний — казалось, они позволят ей раскрыться в полной мере, чтобы звезда зажглась на небосводе едва ли не слепяще яркой вспышкой.

Не для того, чтобы кого-нибудь затмить, естественно: Эшара почти никогда себя ни с кем не сравнивала. Не потому, будто считала, что в мире всё вращается вокруг неё — впрочем, в семье довольно долго так и было, — и, без сомнения, понимала, чьи интересы должна ставить превыше своих, а ещё лучше — и считать их собственными: принцессы Элии Мартелл.

Так что во время сборов в Харренхолле она придирчиво перебрала все платья, плащи и другую одежду, приготовленную для Элии служанками. Одна из них стояла рядом и терпеливо забирала у леди Дейн отвергнутые ей наряды.
— Где ты взяла это убожество? Оно же совершенно не к лицу Её высочеству, и ткань ещё просто кошмарная. Его надо повесить вглубь шкафа, а ещё лучше — просто сжечь, — Эшара вскинула брови в таком удивлении, будто не только служанка должна была понять, что это платье не подходит, но и любой, у кого есть глаза, смыслит он что-то в моде или нет.
— Ткань подарил Его величество, — можно подумать, леди Дейн должна была посчитать это оправдание достойным! Она закатила глаза к потолку и вздохнула: король был не в восторге от супруги своего наследника — зачем тогда давал благословение? — и не пытался скрывать это, так что подарки его, в большей степени, были сомнительными. Кубком наверняка можно кого-нибудь убить, настолько он тяжелый, ткань слишком грубая для нежной кожи, и цвет на редкость неудачный — Эшара Дейн готова лично как бы случайно залить этот наряд вином, чернилами и маслом — на случай, если король спросит, почему принцесса не взяла подарок на Турнир, что, в общем, всё же было маловероятно: не хватало ему запоминать «женские тряпки» — вот и хорошо. Фрейлинам полагалось, в том числе, следить за гардеробом, и леди Дейн всегда относилась к этому серьёзно: она действительно хотела, чтобы Элия блистала. Говорили, что рядом с Эшарой принцесса выглядела бледно, напоминая чуть ли не кухонную замарашку — и леди Дейн, казалось, вполне могла бы воспринять это как комплимент, однако ей такие восхищения не нужны: не ценой совершенно незаслуженного возмутительного оскорбления принцессы.
— Как любезно с его стороны, — Эшара положила платье на руки служанки поверх других решительно отвергнутых нарядов.

На собственные сборы ей потребовалось меньше времени: не потому, что король Эйрис не дарил ей ткань на платье — просто Эшаре, кажется, к лицу чуть ли не всё. Пока оруженосцы чистили доспехи и следили за состоянием оружия, фрейлины со служанками заботились об одеяниях дам, которые к себе приковывали внимания больше, чем поединки на ристалище.

Но неужели Эшара Дейн в шестнадцать — уже-почти-семнадцать лет — понимала все эти тонкости? Вообще-то, многого она не знала и полагалась на чутьё — но так оно ведь её, вроде, никогда не подводило? Ей, по большому счету, правда ведь место при дворе, а почти-взрослой стать ей пришлось ещё в Звездопаде. Не потому, будто бы на Эшару на одну там всё свалилось, разумеется, но от мачехи помощи Эшаре ждать особенно не приходилось — пришлось ей обходиться собственным умом. По счастью, им Эшара не была обделена почти в такой же степени, как внешней красотой — и внутренней, хотя она нередко интересовала людей в меньшей степени.

***

Дорога в Харренхолл была довольно долгая, но вместе с тем и — очень интересная: Эшара прежде не бывала в этих землях, природа северная довольно сильно отличается от южной, а воздух, кажется, совсем другой. Остовы Харренхолла обугленным скелетом заслоняли горизонт: величественная и ужасная картина, поражавшая воображение — Эшара повела плечом: ей стало страшно неуютно. Но почти сразу она встряхнула головой, довольно лихо отогнав пугающее наваждение. Пожар был жутким, это видно, и тем не менее, он потух уже давно, и жар его уже рассеялся — если кого бояться здесь, то призраков.

Но, вообще-то, леди Дейн была не из пугливых, иначе она не уличила бы момент, чтобы — закончив со всеми делами, — ускользнуть. Она охотно позвала бы с собой Элию — принцесса, нежное солнце Дорна, была её близкой подругой, но супруге наследного принца не пристало ходить неизвестно где в компании лишь одной фрейлины. Эшара иногда хотела попытаться уболтать её, но всякий раз себя одёргивала: они уже не дети, чтобы позволять себе такие шалости.

Так почему она убежала гулять в одиночестве? Эшара убедила всех, что за ней нет необходимости приглядывать, благодаря чему сумела заполучить определённую свободу — жаль только, без умения ей распоряжаться. Вернее, леди Дейн хватало ума не ввязываться ни в какие по-настоящему сомнительные авантюры, но, тем не менее, веда себя она довольно часто гораздо менее осторожно, чем должна была. Неужели ей было так скучно? Вероятно, да.

И всё же, когда чей-то голос начал угрожать спустить на неё зверя — кажется, собаку, Эшара вдруг подумала, что скука — глупое оправдание для глупой смерти. Разумеется, если было страшно, но в то же время, она почти не сомневалась, что когда человек её увидит — тут же забудет о своей угрозе. Не то, чтобы в Семи королевствах не было тех, кто способен спустить собак на молодую девушку, но не дочь же дома Дейнов, право слово: Эшара думала, это случается только с другими.

Если так надо — она выйдет, и пусть стыдится собственного поведения.

***

У него очень странная собака, между прочим: как будто легендарный лютоволк — или же правда? Эшара Дейн старалась не смотреть зверю в глаза, кем бы он ни был, он хотел на неё наброситься — от этой мысли становилось неуютно — и это ещё мягко говоря, но всё-таки Эшара — не какая-то трусиха.
И всё равно ей далеко не убежать.

— Вы так любезны и милы со всеми дамами? — эти слова вырвались быстрее, чем Эшара подумала, что вряд ли стоит дразнить мужчину с таким зверем.
— Меня зовут Эшара Дейн, а вы, сир, я предположу, из дома Старк? — в глазах плескались вспышки озорства, но здравый смысл заставлял её стоять на месте, как ни хотелось бы Эшаре — почему-то — сделать шаг навстречу.

На сынишек особо надежды не возлагайте. Велика вероятность, что они помрут смертью храбрых в обозримом будущем, так что драма нас настигнет помимо нашей воли :)

будет

будет, есть посты от рейгара и барбри